Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

одинаковая: Лонгин нагульного сына не забывал, содержал наравне с законными детьми, однако Никитка все равно отчаянно завидовал Фильке. Оттого, может быть, и случилось несчастье.

[1839] Затеяли парни бороться на лужайке. Здесь же на лавке сидели девки, лузгали семечки. Очень хотелось Никитке проявить себя при девках! Ужом крутился, но попал в железные Филькины объятия, и никакая ловкость помочь не смогла — оставалось просить пощады. Но Никитка молчал, а Филька знай сдавливал ребра. Лишь когда со стороны крикнули: «Отпусти, задавишь!» — Филька ослабил хватку, обернулся к лавке и встретился глазами с Наталкой. Она сразу отвернулась в сторону с безразличным видом.

Никитка перехватил Филькин взгляд, обида его от этого стала еще острее; он выскользнул из рук сводного брата и замахнулся, чтобы ударить. Но Филька руку отбил, а потом и вовсе сгреб его в охапку, оттащил к краю лужайки и столкнул в канаву (как лишнего в хозяйстве кутенка, которого хозяева решили утопить). Только жирные брызги полетели в стороны.

Под общий смех Никитка выбрался на сухое место и убежал, не сказав ни слова, но вскоре вернулся с ружьем. При общем оцепенении наставил дуло на Фильку и спустил курок. Стрелял почти в упор, но, видно, дрожат руки. Пуля, ожегши Филькино лицо, понеслась куда-то в чеченскую сторону. Никитка взвизгнул, злясь неудаче (совсем как горец!), и снова стал заряжать, но тут уж поголовный морок прошел, и более стрелять ему не дали. Скрутили, повели разбираться к станичному атаману, послали за Лонгином. Но пока суд да дело, Никитка сиганул в кусты — и поминай как звали.

[1841] Два года спустя сыграли свадьбу Фильки и Наталки. У обоих этих истинно казацких детей не обошлось без немецкой крови. Где вы, затерянные во тьме времени Карл Готлиб Иероним по прозвищу Солдатик и бравый Карл фон Трауернихт, который, сказать по честному, никогда не был фоном?

А что до Никитки, то он как сквозь землю провалился, но ходил слух, будто видели его у горцев — и не рабом, а как равного, кунака...

А потом слух превратился в реальность. Шайка абреков с Никиткиным участием давала себя знать повсюду. Беспокойство от нее было столь велико, что поимкой преступников озаботился лично главнокомандующий на Кавказе генерал Нейгардт.

[1845] Филька (а если точнее, уже не Филька, а Филипп) тем временем ходил в походы и принял участие в печально знаменитой экспедиции на резиденцию имама Шамиля аул Дарго. Хитрые горцы пожертвовали аулом и позволили русским сровнять его с землей, но на обратном пути окружили мнимых победителей и едва не пленили кавказского наместника князя Воронцова. Поражение было полным. В историю Кавказской войны этот поход вошел под названием «сухарной экспедиции», поскольку запертые в горах войска терпели страшную нужду в продовольствии.

Филипп в числе немногих выбрался из каменного мешка, хотя от пули мюрида не уберегся: ранение было обидное, в ягодицу, — один Бог ведает, как доскакал до своих. Доктор искромсал зад, вынул сплюснутый свинцовый шарик и заклеил дыру липким пластырем; в Наурскую Филипп прибыл, лежа ничком на телеге. Рана долго не заживала, гной выел мышцу до кости. Филипп уж приготовился помирать, но Лонгин привез откуда-то травника из табасаранов. Гной от примочек пошел на убыль, и помаленьку, помаленьку Филипп оклемался.

[1854] Заметная хромота осталась на всю жизнь. В экспедициях Филипп (превратившийся в Филиппа Лонгиновича) впредь не участвовал. Сидел дома, хозяйствовал, строгал детей. В год, когда родился четвертый сын Агафон (единственный из сынов с перепонкой между пальчиков), казаки наконец поймали Никитку (так и оставшегося разбойником Никиткой) и повесили предателя иным в назидание. Лонгин Панкратович, узнав об этом, пил два дня без остановки, а на третий его нашли мертвым. В гробу лежал ликом молодой, без седого волоса. Дело было зимой, не хоронили долго, ждали, пока съедутся сыновья.

И они собрались, все семеро... [январь 1855; шват 5615; джумада I 1271]

Глава НАШ (XVIII),

в которой прослеживается жизнь

Влодзимежа Осадковского до самого се конца

Ковно — Вильно — Санкт-Петербург — Тифлис

[1814; 5574; 1229] Влодзимежу Осадковскому не исполнилось и семнадцати, а за плечами уже была целая жизнь. Два года после возвращения из похода он жил этаким юным старичком, ничего, в сущности, не желая. Почти не выходил из дому, ни с кем не общался, заменив людей книгами, а нового отчима не замечал (хотя жил на его содержании) и нарочито говорил о нем в его присутствии в третьем лице. Впрочем, интендантский прапорщик Говорухов, в отличие от громогласного Собакина, человек тихий, незлобивый, не горел желанием вмешиваться в судьбу пасынка.

[1815] Такое житье-бытье может длиться и год, и два, и еще Бог знает сколько времени, но все может поменяться в любой момент по не самой серьезной причине. И такая причина явилась — и даже весьма значительная. Как-то утром, после завтрака, когда Говорухов отбыл на службу, а Влодзимеж, по обыкновению, завалился с книгой на диван, в комнату вошла мать, решительно пододвинула стул и села у изголовья. Тут, однако, ее решительность иссякла. Было ясно: она собирается сообщить нечто важное, но не знает, с чего начать.

— Ты уже взрослый мальчик, а я нестарая женщина. — наконец сказала она и провела ухоженной, в кольцах, рукой по отросшим льняным волосам сына. — Люди посторонние вполне могут принять нас за брата и сестру...

Эго была чистая правда. Фелиция мало изменилась с той поры, когда ее впервые увидел Владимир Осадков. Лицо оставалось свежим, румянец естественным. Высокая, светловолосая, с прямым носом, чувственным ртом и всегда гордо поднятым подбородком, она не была безусловной красавицей, но демонстрировала тот образ польской женщины, который чуть позже превратился в штамп русской литературы и который уже заочно волнует русских мужчин.

— Так вот, — продолжила Фелиция. — у нас с тобой появится еще один брат... или, может быть, сестра. Ты хочешь, чтобы у тебя появилась еще одна такая сестричка, как я, но совсем маленькая?

Прозвучало столь фальшиво, что Влодзимеж, еще не полностью осознав услышанное, в сердцах отбросил книгу.

— Говорухов тебя обрюхатил? — сказал он, не поддаваясь стремлению матери играть в эвфемизмы и сразу называя вещи своими именами. — Что ж, этого следовало ожидать.

— Разве есть что-нибудь необычное в том, что Павел Николаевич мечтает о наследнике?! — отзываясь на его раздраженный тон, повысила голос Фелиция.

Говорили по-польски, но «Павел Николаевич»