Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

С ранеными в лазарет пришло известие, что французы отброшены. Но желаемое выдали за действительное: Богарне ценой великих жертв все-таки прорвал русскую оборону (почти целиком потеряв 106-й линейный полк, в том числе его командира Плозонна, одного из лучших наполеоновских генералов). Брюн в заскорузлом от крови фартуке отнимал раздробленную кисть у мальчика-корнета, когда над операционным столом возникла лошадиная морда, и въехавший под навес всадник во французском мундире замахнулся палашом, но в последний момент — сообразив, вероятно, что перед ним врач, — развернул лошадь. Широкий круп задел шест, подпирающий потолок. Навес зашатался, и единственное, что успел Брюн, — это упасть на раненого и прикрыть его от сыплющихся сверху жердей. Французы понеслись дальше, оставляя в тылу островки русского сопротивления, а он велел грузить тяжелораненых на телеги и во всеобщей неразберихе, понемногу сдвигаясь к правому флангу русских войск (тогда как центр сражения перемешался влево), вывел лазаретный обоз к казачьим постам у деревни Горки.

Лонгин Петров, казак двадцати пяти лет, был при князе Дзеранове, накануне сражения прикомандированном к Павловскому гренадерскому полку, который занимал позиции на правом фланге русских, у села Утица. До восьми утра полк стоял в ожидании, и не сильно приверженный дисциплине Дзеранов выехал далеко вперед, якобы на рекогносцировку, а на самом деле, чтобы пощекотать себе нервы, — и первое же прилетевшее с французской стороны ядро разорвалось под копытами его коня. Лонгин бросился к упавшему на землю князю; тот хрипел, рот скалился карикатурной улыбкой, а на месте глаз и переносицы было сплошное месиво. Рядом ударило второе ядро — так близко, что Лонгину показалось, будто взрыв случился внутри его головы; он перестал слышать, но не понял этого и с удивлением наблюдал, как только что оставленная им лошадь беззвучно валится с переломленным хребтом. И еще: Лонгин увидел, что с французской стороны надвигается темная масса — это понеслась в атаку кавалерия Пятого корпуса войска герцогства Варшавского. Он взвалил князя на спину и на подгибающихся ногах побежал назад. Контуженое тело, такое ловкое еще совсем недавно, слушалось плохо, и, когда на пути оказалась небольшая лощинка, Лонгин не сумел ни остановиться, ни свернуть в сторону. Он повалился, как шел, лицом вперед и вместе с ношей скатился под куст.

А в это время Влодзимеж Осадковский, юноша четырнадцати с половиной лет, обозник 13-го гусарского полка, подхватил чужую, потерявшую всадника лошадь и, пристроившись в хвост атакующему эскадрону, летел к русским позициям. Перед лощиной, которую гусары перескочили одним махом, он замешкался и отстал. Лошадь, чуя неуверенную руку, остановилась как вкопанная, и Влодзимеж вместо того, чтобы угостить неподатливую скотину шпорами (да и не было у него шпор), принялся уговаривать ее и совсем перестал следить за происходящим вокруг. Тем кошмарнее показался ему выросший из-под земли казак в бараньей шапке, который одной рукой схватился за поводья, а другую, слившуюся в единое целое с шашкой, занес для удара. Влодзимеж окаменел от ужаса и не сделал ничего, чтобы защититься. Спасла лошадь, дернулась влево, из-за чего шашка прошла по касательной и чуть задела колено. Оцепенение прошло, но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом верхового, Влодзимеж задом оттолкнулся от лошади, упал на бок и, в мгновение ока вскочив на ноги, зайцем понесся по полю...

Лонгин перекинул князя поперек лошади, вскочил в седло и поскакал к русским позициям.

Итак, кровавая жертва была принесена.

Далее случилось то, чему следовало случиться, — русские оставили Москву. И сожгли ее. И трижды отказались от французских предложений о мире. И Наполеон ушел из Москвы. И промерзшие французские, польские, немецкие (и т.д.) трупы усеяли заснеженные русские дороги. И нашествие погибло.

[1812—1815] Для Лонгина Петрова война закончилась на Бородинском поле. В потоке отступающих войск он провез через Москву ослепшего князя, добрался с ним до Серпухова и, когда Дзеранов немного окреп, доставил его в симбирское поместье. Потянулись безрадостные дни. Князь превратился в капризного ребенка. Соответственно, Лонгин сделался его нянькой и глазами. Роль сиделки противоречила грубому, не терпящему сантиментов нраву, но проситься обратно в войска и бросить бедолагу он не мог. Через год такой жизни князь решил ехать к своим осетинцам — дескать, тамошний воздух возродит ослабленную натуру, — но по прибытии на Кавказ, вместо того чтобы вкушать целебный воздух на месте, пустился в путешествия, утомительные, опасные и для слепого бессмысленные. Кончилось тем, что наперекор карантинам они приехали во Владикавказскую крепость в самую холеру, где князь заразился и в три дня отдал Богу душу, завещав Лонгину шпагу с надписью «За храбрость», полученную за Бородино. Таким образом, если вспомнить детскую шпажку с баронской короной, у Лонгина это была вторая дареная шпага.

Михаил Брюн до зимы оперировал в развернутом в Калуге армейском госпитале, затем вернулся в Петербург, где получил место преподавателя Медико-хирургической академии. За Бородино его наградили Владимиром IV степени, но по недоразумению без черно-красного банта, как будто за гражданскую службу, и орден этот Михаил Антонович никогда не носил, то ли посчитав себя обиженным, то ли по какой другой причине. В 1814-м он женился на восемнадцатилетней Машеньке, Марии Павловне, дочери коллежского асессора и поэта Лысакова; в следующем году у них родились двойняшки, мальчик и девочка, которых нарекли Антоном и Руфиной.

Андрей Енебеков дошел до Парижа. И здесь, когда в русских войсках царило победное ликование, с ним случился апоплексический удар. Поправлялся медленно и домой попал нескоро, задержавшись по предписанию врачей в Германии на водах. По прибытии в Москву осел на снятой в Хамовниках скромной квартире, соответственной достатку отставного военного, не имеющего иных доходов, кроме пенсии. Туда же выписал проведшего всю войну в Колокольцеве Мирона, которому шел уже восемнадцатый год. Пока Андрей Александрович воевал француза, парень вытянулся в коломенскую версту; свежий взгляд легко определял его сходство с Помпеем Енебековым, чей портрет висел в кабинете старого барина рядом с изображением пожалованного императрицей Елизаветой герба с надписью «За верность и ревность». Науки четырехклассного училища Мирон напрочь забыл, зато (помня уроки «француза») пристрастился к вину и проявлял ловкость с крестьянскими девками. Положение его в Колокольцеве было странное: жил на холопской половине господского дома-развалюхи, однако же на всем готовом, — и дармовщина его развратила. Явившись пред очи штабс-капитана, Мирон повел себя, не в пример прошлым временам, развязно, и Андрей Александрович, чей характер с болезнью изменился не в лучшую сторону, без раздумий угостил его