Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

одолеть имеющих двойное превосходство французов: ударить первым и разбить их армии по очереди. 4(15) июня Суворов двинул войска навстречу Макдональду, на пути которого у Сан-Джиованни стоял жидкий заслон союзников-австрийцев. Едва ли они могли продержаться более двух суток, и, значит, русским надо было преодолеть за это время девяносто верст и с ходу вступить в бой. Унтера носились вдоль растянувшихся взводов (подгоняли солдат палками и срывали голоса) — оттого к унтер-офицерским верстам можно прибавить еще с десяток.

К середине второго дня марша полки потеряли отставшими до половины состава — и все равно не успевали к назначенному сроку. Тогда поступил приказ: под уклон бежать. И бежали — и под уклон, и в гору, — поснимав против устава теплые фланелевые галстуки, расстегнув камзолы, теряя парики! И бежали, бежали, бежали обутые в штиблеты — павловское, вместо сапог, дурацкое нововведение! — стертые в кровь ноги Никиты Алексеева. Унтер-офицерскую палку (орехового дерева, здесь в Италии вырезанную) он где-то обронил. О, какой это был бег — сердца не хватало! И те, кому не хватило сердца, умерли на бегу. Поручик Апшеронского полка Андрей Енебеков тоже — ради примера солдатам — бежал, и падал, и думал, что не встанет уже никогда, но вставал-так и и опять бежал, бежал, бежал...

Австрийцы дрогнули под напором французов; но навстречу отступающим союзникам уже летели донские казаки, высланные Суворовым в авангард. Всего три сотни, но французы не вынесли соблазна страха и — отступили. Одним из тех казаков был Панкрат Петров из станицы Крутоярской. Запомним это имя.

Наскок донцов дал два часа форы. Когда же Макдональд опомнился, из ниоткуда появилась русская пехота. Полки, лишившиеся в невероятном беге двух третей солдат, построились в колонны — и с развернутыми знаменами, пошли, пошли в безумную штыковую атаку...

Еще два дня продолжаюсь сражение, в котором число русских все увеличивалось, потому что подбегали, подходили, подползали отставшие на пути к Сан-Джиованни, а французы таяли. И вдруг — именно вдруг! — стало ясно, что корпус Макдональда погиб. Итальянцы забрасывали русских цветами и драли глотки: «Evviva Suvarov!» Никита Алексеев валялся в бреду; на его долю цветов не досталось.

А полки, пожалованные за Треббию гренадерским барабанным боем, двинулись дальше, и апшеронцы во главе с генералом Милорадовичем взошли на Сен-Готард, и поручик Енебеков связывал офицерским шарфом бревна на Чертовом мосту.

[1800] Домой из героического и бессмысленного похода суворовская армия возвращалась через Баварию, Богемию, Польшу. Под Краковом апшеронцы нагнали неторопливый обоз, с которым везли увеченных в итальянскую кампанию. Андрей Енебеков ехал верхом.

— Здорово, ребята! — гаркнул хриплым на морозце голосом.

Ему нестройно ответили, и только тогда он заметил безногого инвалида, который, зацепившись за тележное колесо руками и обрубками ног, справлял на вису большую нужду. Калека вызывающе глядел в глаза. Енебеков не отвел взгляда.

— Разве ж я виноват в твоей беде, братец?! — сказал он, пришпорил лошадь и ускакал.

А калеку вместе с другими горемыками еще долго трясли по дорогам Польши и Белоруссии, пока, наконец, за Смоленском уже, в деревеньке Вербятьево, не приключились с калекой судороги. Обоз ушел дальше, а несчастного оставили помирать в избе вдовой солдатки Евлампии. Но он выдюжил, и солдатка столько труда потратила на его выздоровление, что не захотела с ним расставаться. Помещик Вербятьев, владелец деревеньки и, соответственно, бабы Евлампии, ничего против этого не имел, и калека повел солдатку под венец (напряжем воображение — как он вел ее и как стоял перед аналоем?!)

В октябре эскадра Ушакова вернулась в Севастополь, и Михаил Брюн, невозмутимо попыхивая сигаркой, сошел на крымский берег. Здесь его ждало известие о смерти деда, случившейся пол года назад в Москве на девяноста четвергом году жизни.

[1801] Четырьмя месяцами позже в Индию, дабы отбить у англичан сокровища тамошних магарадж, через Хиву, Туркестан и Афганистан волею императора Павла I было отправлено Донское войско: сорок один полк и две роты конной артиллерии. Урядник Панкрат Петров скакал с одностаничниками; сабля доброй стали с посеребренным эфесом, взятая у убитого француза, висела, как и положено левше, на правом боку.

Мартовской ночью, может быть, даже той самой, когда у Никиты Алексеева и Евлампии родился сын Поликарп, шарф Скарятина обвился вокруг шеи Павла Петровича. Известие о смерти царя, а с ним указ нового императора Александра I об отмене похода и возвращении домой настигло казаков за Оренбургом. [март 1801; нисан 5561: зу-л-каада 1215]

Глава ИЖЕ (XIII),

в которой на авансцену

наконец выходят Петровы

Крутоярская — Колокольцева — Утешный — Стамбул — Моздок — Фридланд — Корфу — Ботнический залив — Мекка — Воронеж — Санкт-Петербург — Осетия — Ковно — Сувалки

[апрель/май 1801; ияр 5561; зу-л-хиджа 1215]

25 апреля (7 мая) последние казачьи части вернулись на Дон из грозящей погибелью но, по счастью, остановленной Индийской экспедиции. Возвратился ко многочисленному своему семейству и урядник Панкрат Петров. Как водится по казачьему обычаю, привез на втором коне тюки с нужными в хозяйстве вещами и дарами: жене — теплый оренбургский плат, дочкам — звонкие мониста, младшим сыновьям — свистульки и раскрашенные деревянные солдаты, а старшему Лонгину — купленная на торжище шпажка с баронской короной и готическим вензелем на эфесе, маленькая, но в точности как настоящая.

Недолго, однако, продолжалась спокойная жизнь. Пришел указ всей станицей переселяться на Сунжу. Потом указ отменили, но неопределенность существования осталась: ходил слух, что не в этот год, так в следующий все равно придется перекочевывать на Кавказские линии. Пока суд да дело, урядник женил четырнадцатилетнего сына на падчерице станичного атамана. Осенью парня записали в служилые казаки, что означало рубль жалованья, провиант и фураж на двух лошадей.

[1802] Объявили поход, войсковой атаман разослал наряды по станицам, и пришлось Лонгину оторваться от молодой жены. Но на то и служилый. чтобы служить.

[1803] В отличие от основной массы донцов, отправившихся в Европу, крутоярцам выпала доля идти на южные рубежи. Место им определили в маловодном чистом поле, туда же согнали солдат для постройки форпоста. Поговаривали, что персонально касавшееся крутоярских казаков указание содержалось в бумаге, присланной войсковому атаману из военной коллегии; видать, таким образом преломилась в головах петербургских стратегов идея переселить станичников поближе к немирным горцам.

[1806] Три года казаки бывали дома наездами. Форпост, как будто в насмешку названный Утешным,