Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

И не обманул — свел.

[1810] Лонгин оказался исполнителен и несуетен, шапку зря не ломал, но князев интерес блюл твердо. Лютость его осталась неизменной: чуть что — багровел липом, выкатывал глаза, и в голосе появлялась хрипотца, словно рвалось наружу звериное рычание. Дзеранову это нравилось. Как только Лонгин входил в раж, князь начинал хохотать и хлопать себя по ляжкам. При том восторженно кричат:

— Прибьет, ей-же-ей, прибьет!

И накликал.

На второй день Пасхи Дзеранов заночевал у своей любовницы мадам Лодер. Связь их была давней и со временем приобрела статус полуофициальный; жену с детьми князь заточил в деревне, и о них все позабыли, а муж мадам, отставной полковник, был старше ее на тридцать с лишним лет и, как поговаривали злые языки, с радостью переложил на Дзеранова часть своих обязанностей. В день визита князя полковник отправился в Екатерингоф играть в карты с товарищами по полку и обещал вернуться под утро. Их с Дзерановым экипажи разминулись на набережной Фонтанки.

Таким образом, любовники чувствовали себя в безопасности. На всякий случай в передней комнате расположился ординарец Дзеранова. Лонгин дремал в кресле, положив ноги на стул; иногда, впрочем, приоткрывал глаза и наливал себе мадеры из полковничьего погребца.

То ли майская ночь в Петербурге чересчур коротка, то ли Лолер слишком быстро проигрался в пух и прах, но вернулся полковник домой часа на четыре раньше обещанного, когда Дзеранов и мадам Лодер пребывали в сладком сне. Рассеянной походкой он направился в спальню и на подходе к ней был встречен верным ординарцем

— Что?! Откуда?! Кто таков?! — опешил полковник.

— Подождите ваше благородие. — сказал Лонгин с нагловатой улыбкой. — Оне сейчас оденутся и выйдут.

Это уже было откровенное издевательство, и полковник потянул шпагу. Не долго думая, Лонгин прижал ему руки к бокам. Лодер задергался, но, стиснутый железной хваткой, ничего поделать не мог и только изрыгал ругательства. Вышедший, наконец, из комнаты полуодетый Дзеранов, увидев эту картину, оглушительно захохотал.

— Крепче, крепче обнимай его братец! Да облобызай хорошенько! А как надоест цацкаться, швыряй в окошко.

Лонгин не замедлил исполнить это указание, и Лодер, сокрушив в полете раму, грохнулся на мостовую.

Дзеранов выглянул в окно: полковник ворочался на дороге, безуспешно силясь подняться на четвереньки.

— Что ты наделал, болван! — заорал князь на Лонгина. — Тащи его обратно в дом. А после за доктором. Живо!

Лодера заволокли в комнаты, уложили на диван. Живущий по соседству доктор прибыл вскорости и обнаружил, что кости целы. В середине дня, когда пострадавший окончательно пришел в себя, состоялся совет в составе самого полковника, полковницы и князя, решивший сор из избы не выносить. Особенно на этом настаивала мадам Лодер, которая с особым нажимом произносила слово «честь». Бедный полковник соглашался на все — при условии, что его оставят в покое.

Утаить, однако, эту историю не удалось. Каким-то образом (скорее всего, проговорилась именно полковница) она вылезла наружу и вошла в собрание городских анекдотов. О происшедшем стало известно при дворе, и князя примерно наказали изгнанием из гвардии и ссылкой на Кавказские линии (ординарца он в обиду не дал и всю вину за происшедшее принял на себя).

В июне, после неторопливых сборов и дуэли, совершенно лишней в положении ссыльного, но которой никак нельзя было избежать, Дзеранов в сопровождении Лонгина Петрова отбыл на родину предков.

[1811] На Кавказе у князя имелись обширные угодья и многочисленные родственники, которых он до сей поры ни разу не видел. Теперь, откровенно манкируя обязанностями службы (да еще прихватывая с собой товарищей по полку), он вовсю использовал открывшуюся возможность и без излишней поспешности переезжал из одной деревни в другую. Всюду о его приближении узнавали заранее, высылали навстречу всадников, палили в воздух и джигитовали, а потом учиняли такие пиры, что бывшие с князем офицеры не выдерживали и, поскольку иного способа покинуть застолье не находили, бежали от гостеприимных хозяев. Иногда за беглецами устраивали погоню и возвращали их за стол.

Лонгин Петров находился при князе; среди осетинцев он чувствовал себя как рыба в воде и со многими подружился. Правда, не поверил, когда князь сказал, что здешние горцы пришли в христианство на столетия раньше русских, — думал: шутит.

Под Рождество из Петербурга неожиданно пришло дозволение вернуться: видно, друзья князя надавили на тайные рычажки. Но князь, ссылаясь на то, что еще не всех родичей посетил, оттянул возвращение до весны следующего года.

Следующим годом был

1812 христианский,

5572 иудейский,

1227 мусульманский.

Глава И краткое (XIV),

обязанная названием Гроту;

она же, по Далю, И с краткой

Крутоярская — Колокольцева — Утешный — Стамбул — Моздок — Фридланд — Корфу — Ботнический залив — Мекка — Воронеж — Санкт-Петербург — Осетия — Ковно — Сувалки

[апрель/май 1801; ияр 5561; зу-л-хиджа 1215]

По возвращении полка на постоянные квартиры Андрей Енебеков испросил отпуск для поправки здоровья и отбыл в родительскую деревню, но выдержал там недолго. Разорение, пять лет назад еще неявное, вышло наружу: усадьба развалилась, дворня тащила все, что могла унести, крестьяне нищали и побирались по округе. Братья и сестры, коих еще прибавилось, были неухожены, и не каждый имел портки на смену. Но отец в ус не дул. Дни напролет просиживал с трубкой и лафитничком, одетый в несвежий халат, и рассуждал о военных баталиях.

Жюстина, верная жена Сашки Герасимова и нынче мать троих детей, наблюдала за молодым барином издали. А он за неделю в Колокольцеве ни разу не спросил о ней, хотя и прислал старшему мальчишке ее Мирону кулек привезенных с собой конфект и ярко-желтый фрукт с резким запахом и толстой кожурой, под которой скрывались сочные доли. Жюстина предпочла назвать сей фрукт яблоком, поскольку Сашка при незнакомых словах выходил из себя и дрался кулаками.

Нет худа без добра: она сносно выучила русский.

[1802] Варвара Васильева в тяжких муках родила сына Максима. Первые двое ее детей умерли во младенчестве — этот выжил. Но взамен Бог прибрал саму Варвару.

[1803] Осенью к шестнадцатилетней Августе Елизавете, дочери супругов Михаэль, посватался аудитор мушкетерского полка Денис Шульц, из обрусевших немцев. приезжавший в Ригу по делам наследства. После свадьбы молодые отбыли по