Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

этого и прибыл в Ковно), но тогда же был замечен гуляющим с Фелицией по берегу Вилии и назавтра выслушал слова неудовольствия от начальника своего, генерала Шилейко. Но тот же Шилейко, видимо, хорошо обо всем осведомленный, потрепал его в конце разговора по плечу и сказал:

— Вам жениться нужно, батенька, если уж по-другому не выходит успокоиться... Или же уехать куда подальше от этих мест. Могу с вашего позволения устроить перевод в Таганрог. Море, солнце, зимой теплынь, не говоря уж о лете. А то, право же, с лица спали, извелись. В нашем с вами возрасте экзерциции с юными барышнями ни к чему.

Воротясь на квартиру, Осадков сделал Фелиции предложение. По окончании пасхальной недели они обвенчались (накануне невеста приняла православие) и месяц прожили душа в душа. А потом появился Збышек, старший брат Фелиции, до этого пребывавший невесть где, и все пошло наперекосяк. Начались изнурительные политические споры, и наконец, в день рождения Фелиции наступила развязка. Збышек и так не был трезвенником, а тут с утра не стоял на ногах. Его отвели в спальню, но, когда пришли гости, в основном русские, он возник за столом и завел разговор о москалях, разинувших рот на чужой пирог. Осадков раздраженно прервал его; слово за слово, Збышек бросил ему перчатку — в буквальном смысле бросил, в лицо, картинно, как делали все те же романные рыцари, и дуэль стала делом решенным. Фелиция трое суток простояла на коленях, и Осадков, уступая ее мольбам, пообещал, что уладит все миром. Он собирался выстрелить в воздух, но опасение, что Збышек не оценит благородства, гирей повисло на запястье, и руку повело вниз. Владимир Федорович спустил курок, не целясь, но в краткий миг полета пули понял, что попадет и что это конец его собственной жизни.

[1798] В январе Фелиция родила сына Влодзимежа. На нем фамилия вернула окончание «ский» и, таким образом, через два поколения вновь ополячилась.

Вскачь неслись события в жизни Тимофея Васильева. Как будто вчера прибыл в Петербург, ан глядишь — полгода минуло и столько произошло разного, что прежней жизни как не бывало. Жил, торговал, капитал наживал, укрупнял отцовское наследство и с младых ногтей звался не Тимошкой, а Тимофеем Ильичом, но все время не хватало чего-то — словно лукавый уводил с пути истинного. И увел-таки. Два раза в год отправлял Тимофей Ильич в столицу пушной товар и получал чистую прибыль — чего еще было желать? Но нет: вознамерился лично везти рухлядь в Петербург, на другой конец необъятной страны, — всем говорил, что ни копейки не желает уступать перекупщикам, а на самом деле просто не выдержал соблазна: хотелось чудный столичный град посмотреть.

Предприятие сие, однако, сразу не заладилось. На первой же остановке случилась стычка с пьяными мужиками, и так те исполосовали ножами его приказчика, что ехать он дальше не мог, — хорошо хоть не до смерти. Тимофей Ильич отправил приказчика назад, а сам, отказавшись принять сие событие за предостережение свыше, продолжил путь с верными людьми Ванькой да Мишуткой. Потом, на подъезде к Илимску, ни с того ни с сего пали две лошади. А там и того хуже: при переправе через Енисей часть обоза ушла под лед, едва попрыгали с саней. Кое-как, уже в марте, добрались до Тобольска, а тут новая напасть — поразила всех какая-то зараза. Задержались надолго и снова тронулись в путь ближе к лету. В Оренбурге товар отправили на склады, и Тимофей Ильич сделал крюк, чтобы, согласно наказу дяди Василия, проведать в Орске родню, которую прежде никогда не видел. Деда Тихона в живых не застал, тот уже шестой год как помер, а бабка Ирина еще была в силе. Крепкая, жилистая, тащила на себе изрядное хозяйство — и домочадцев держала в кулаке: сына своего младшего Ивана, и невестку, и многочисленных внучек. Тимофея встретила подозрительно: не поверила, что этот низкорослый бородатый мужичок с раскосыми глазами — внук. Оттаяла, когда поняла, что свалившемуся, как снег на голову, внуку ничего от нее не надо; с удовольствием приняла подарки (шкурки соболей и песцов да вяленые оленьи языки); горько расплакалась, когда Тимофей рассказал о кончине отца.

Из Оренбурга он выехал в середине июля и в Петербурге, уже с малым товаром, оказался глубокой осенью, потеряв по дороге больным Мишутку, одного из двух верных людей. Рухлядь в столице действительно продавалась недешево, да вот только никто из купчин, державших меховые лавки на верхней линии Гостиного двора, брать у него товар по настоящей цене не желал, а стоило самому объявить капитал, нанять лавку в рядах попроще и разложить соболей, как появились мздоимцы. Раздал взятки — и наторговал порядочно, сбивая цену и все равно оставаясь с прибытком. За то и поплатился: отдубасили его от души нанятые перекупщиками лихие люди. Пока отлеживался, не в силах повернуться с боку на бок, второй верный человек Ванька стибрил мошну и скрылся в неизвестном направлении.

О, чудный столичный град, жестокий и великий! Принял он Тимофея Васильева в свои объятия, как съел, — съел и не подавился. Месяц-другой помаялся якутский купец, экономя остатние денежки. Попробовал пристать к землякам — выслушали его историю, посчитали за дурака и не приняли. Ходил по совету умных в Коммерц-коллегию проситься в маклера — подняли на смех. Пытался узнать секрет своей неудачи у старика ведуна — без толку. «Пословицы у тебя нет», — сказал Тимофею старик и объяснять ничего не стал. Нужда заставила не погнушаться поденной работы. Вечера, если удавалось добыть копеечку, проводил в кружале на Песках и помаленьку привык откликаться на Тимоху. Здесь же случилось с ним унижение: недобрые люди напоили до бесчувствия и ради потехи сбрили бороду с одного бока: пришлось совсем оголить лицо — получился натуральный вьюнош с материнскими узкими глазами. Еще немного и пропал бы, но однажды в кружало заглянул живший по соседству купец Иван Аверьянович Варламов, имевший не одну пословицу, а даже две, и потому, вероятно, процветающий на торговле сибирским товарами. Тимоха Васильев, почти трезвый, как раз сидел на лавке.

— В приказчики ко мне пойдешь? — сказал Варламов, выслушав про его беду.

— А жалованье какое положишь? — спросил Тимоха, уставясь в сверкающий глянцем сапог купца.

— С голоду не помрешь, — усмехнулся купец.

Так Тимофей Васильев попал в перекупщики сибирского товара, и те, от которых настрадался, стали его товарищами. И никакого разлада в душе это не вызвало. Коммерции законы!

Через