Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

он резко повернул на запад, надеясь достичь мест, не затронутых бунтом, и дошел до Хопра. Здесь пристроился ко вдовой казачке Перпетуе, промышляющей ловлей рыбы. Зажили душа в душу, к июню Перпетуя оказалась на сносях. Егор оттаял, ожесточение его рассеялось. Происшедшее принимал теперь смиренно, как Божье наказание; о семье, оставленной в Татищевой, старался не думать. Жил так, словно боялся вспугнуть нежданный покой.

А в первые дни июля в хоперских станицах появились солдаты: искали беглых мятежников. От греха подальше Егор ушел в плавни, надеялся переждать лихо, но кто-то донес — и солдаты явились за ним туда. Возможность уйти была, но капрал сообразил, чем его взять. Выбрал бугорок повыше, влез на него и закричал:

— Выходи, а не то бабу твою разложим на бережку и сечь почнем. А выйдешь, так отпустим ее с миром...

Егор подумал-подумал, перекрестился и вышел. Тут же был схвачен, скован цепью и отправлен в Царицын. На допросе не запирался, все показал, как есть, и был приговорен к вырезанию ноздрей, что и произвели публично 2 августа 1775-го. Народу собралось мало — наскучили людям такие зрелища. По окончании экзекуции Егора и других свежих калек погнали в Нерчинск, на вечную каторгу.

А Перпетуя, уже без него, родила дочь Анфису.

26 декабря 1775 г. (6 января 1776)

Санкт-Петербург

Накануне Рождества Христова двенадцатилетний внук слоновщика Ага-Садыка. названный именем деда, принял крещение в молельне старообрядческой общины купца Федора Косцова, недавно, благодаря умягчению правительства, обретшей легальный статус. Мальчика обильно полили святой водой, очистив от грехов, совершенных до крещения, и нарекли, согласно месяцеслову, Николаем, дав фамилию Фролов по имени восприемника приказчика Фрола.

Так Косцов удовлетворил особый род тщеславия: выполнено было главное условие, поставленное им матери Садыка, то есть — прости Господи! — Николая, чтобы взять мальчика в услужение. И стал внук слоновщика янычаром наоборот. С этого дня он более не голодал, спал в тепле и понемногу приноравливался к строгому, по-солдатски организованному быту купеческого дома.

Глава ЖИВЕТЕ (XI),

в которой действие мечется по Европе

и раз за разом возвращается в Санкт-Петербург

Санкт-Петербург — Измаил — Валерия — Острог — Керкира — Моздок — Колокольцево — Ковко

[4 (15) октября 1786; 23 тишрея 5547; 22 зу-л-хиджа 1200] Сенная площадь, и без того всегда шумная, производила такие звуки, что у добропорядочных обывателей возникали мысли о бунте. Так евреи отмечали Симхат Тору, завершающую изобильный праздник Кущей, ибо «сказал им Господь: сделайте ради Меня маленькую трапезу, чтобы порадовался Я за вас...». Указание Господа несколько перевыполнялось: трапеза была отнюдь не маленькой. Участники застолья пели гимны, а иные не в силах усидеть на месте с оглушительными воплями пускались в пляс. Между ними сновали дети, держа яблоки с воткнутыми в них свечами.

Петербургу было не привыкать к зрелищу празднующих инородцев: здешние магометане даже в турецкие войны справляли Курбан-Байрам, а уж неправославные христиане — лютеране, католики и армяне — чувствовали себя в русской столице, как дома. При Екатерине II к этому многообразию прибавились евреи из отобранных у Польши и присоединенных к империи украинских и белорусских земель.

Мы застали евреев в счастливые для них дни: страна, чье подданство они неожиданно приобрели, еще не решила, что делать со столь необычным человеческим материалом. Евреи тем временем с энтузиазмом осваивали — в прямом и переносном смыслах — новые пространства. К середине восьмидесятых годов они прочно обосновались в Петербурге. Их торговля процветала. Преуспеяние зиждилось на освобождении от уплаты податей, которое они устроили себе сами, избегая приписываться к торговым сословиям. Пока правительство разобралось что к чему, были нажиты состояния. Вот тогда-то и узнали петербуржцы о Рошгашане, Хануке и Суккоте. Как свидетельствует историк: «...Тысячи зрителей толпились по дворам, любуясь странными празднествами евреев».

Днем 4 октября среди этих зрителей оказались одетые в мешковатые миткалевые платья и косынки воспитанницы императорского театрального училища. Одна из них, Агафья Марьянина, представляет для нас особый интерес. Девушки пришли на площадь из озорства: как раз Агафья и подбила их вместо традиционного воскресного гуляния в Летнем саду идти глазеть, «как жиды гуляют». Обманув бдительность надзирательницы, они пустились в неблизкий путь и, еще не дойдя до Сенной, раскаялись в содеянном. Сговорились, однако, все-таки взглянуть на жидов одним глазком и тут же бегом назад. А на площади неистовствовало веселье: оно как раз переходило в ту стадию, когда все грохочет, вертится и уже правит бал хаос, но даже в нем еще различима заложенная изначально гармония.

Агафья смотрела недолго, всего минуту; освещенное сотнями свечей место красочного действа запечатлевалось в ее памяти неделимым ярким пятном. В последнее мгновение она встретилась глазами с человеком, стоящим среди празднующих. Так уж совпало, что он повернул голову в ее сторону. Агафья отвела глаза, в следующий миг подруги потянули ее из толпы.

Этот невзначай перехваченный взгляд не шел у Агафьи из памяти. А вечером на представлении «Андромахи» в Большом театре, когда допущенные за кулисы воспитанницы, по обыкновению, рассматривали сквозь щелки в декорациях зрительный зал, в одной из лож Агафья увидела человека с жидовского праздника. Он стоял за креслом важного вельможи и почтительно внимал ему.

Сидевший в ложе вельможа был знаменитый богач полковник Гарновский, поверенный в делах Потемкина, а человек, стоявший за креслом, — один из управляющих полковника Фридрих Михаэль. Да это был он, внук Иосифа бен-Иакова, возвративший свое первое имя и разбивший его надвое: получились имя и фамилия. В семнадцать лет он явился в Петербург с дедовыми деньгами и напросился в партнеры к откупщику Перетцу. Но что-то там у них с Перетцом не заладилось. Фридрих вывел из дела основательно усохший капитал и подумывал податься в Европу (было, было нечто такое в генах Иоси Яковлева, что заставляло его потомков скитаться по свету!), но случайно познакомился с управляющим Гарновского Лазарем Слоновым, а тот как раз искал себе помощника.

Место Фридриха вполне устроило. Пару раз он ездил в Германию с деликатными поручениями, когда полковник вдруг стал наследником герцогини Кингстон, и с тех пор пользовался его доверием. Шкловских выходцев не чурался, но общался с ними редко и на Сенной оказался едва ли не случайно. Вопросы вероисповедания осторожно обходил, носил исключительно немецкое платье, говорил равным образом свободно на немецком и польском; русский выучил, но пользовался им по необходимости. Летом Фридриху Михаэлю стукнуло двадцать восемь лет, женат он