Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

один день с валашкой Терезой. Сына Терезы, пятнадцатилетнего гимназиста Владимира, затянуло в толпу на площади у Казанского собора, и он стад свидетелем того, как падают на колени перед Фигхен солдаты Преображенского полка. В тот же день появился манифест, объявлявший Екатерину единой и самодержавной государыней. Переворот прошел без кровопролития, пострадали разве что дядя свергнутого императора принц Георг Голштинский и его супруга, принцесса. Народ с воплями: «Бей немцев!» ворвался в их дом, всласть погромил да пограбил; даже с белых пальчиков принцессы сорвали кольца, но, слава Богу, никого не убили. Ученик плотника при Адмиралтейств-коллегии Никодим, сын чухонки Марьяны и потому Марьянин, был в той толпе, но ничего ему не досталось, только бока намяли.

Петр III весь день провел в Петергофе. О, как ошиблась Елизавета Петровна в выборе наследника: всего-то умел бедняга, что пьянствовать, играть в солдатики да глупо развратничать. Великие победы, одержанные Россией в Семилетней войне, оказались напрасны. Петр после смерти тетки вернул разгромленной Пруссии завоеванные территории (в том числе Померанию вместе с родиной Фигхен Штеттином) и, чтобы Фридриху II было чем воевать с австрийцами, переодел в прусские мундиры русских солдат — тех самых, что уничтожили армию прусского короля.

...Лишь к вечеру свергнутый монарх собрался слухом и направился в Кронштадт, чтобы оттуда начать борьбу за возвращение утраченного престола. В час ночи маленькая флотилия, состоявшая из галеры и яхты, подошла к стене кронштадтской крепости.

— Кто там? — окликнул сверху начальник караула.

— Император! — ответили с яхты.

— Нет больше императора! Отъезжайте!

Посудины отвалили от стены. С моря раздались истерические крики: свита Петра вообразила, что сейчас по ним начнут пальбу.

Офицер усмехнулся, повернулся спиной к морю и сказал стоявшему в сторонке капралу Архипу Потапову:

— Умер немецкий бог, теперь все будет по-нашему, по-русски. И жизнь наладится.

Но он был умный, этот капрал, и даже двойная порция водки, выданная час назад по случаю манифеста новой самодержицы, не сделала его глупее. «Ничего не изменится», — подумал он про себя, но вслух конечно же сказал:

— Так точно, ваше благородие!

На следующий день злополучный Петр отрекся от престола, а еще через неделю был задушен Алексеем Орловым — примерно так же, как сам душил в супружеской спальне крыс, предварительно объявленных вражескими лазутчиками.

В Тобольск весть о смерти третьего Петра пришла с месячным опозданием. Юхан Адольф Тальк, уже притерпевшийся отзываться на Ивана, воспринял ее с непритворным огорчением, ибо сразу по смерти Елизаветы Петровны обратился к новому императору с прошением о снисхождении и почему-то был уверен, что внук Карла XII не оставит его вниманием. Как раз с воцарением Петра III для него, в отличие от многих русских, события обрели логику: а то никак не мог понять, что заставило Швецию выступить в едином союзе с русскими против просвещенного немецкого монарха. И вот логика опять нарушилась, а надежды обратились в прах.

Уже двенадцать лет Юхан-Иван жил на вольном поселении, бабу себе завел, детишек прижил, а все грезились ему изумрудные лужайки в родовом поместье Тальков в Сконе. Понемногу пристрастился к вину, и, когда выпивал, видения становились такими яркими, что затмевали собой неприглядную, порой отвратительную явь. Если зафиксировать момент, когда Юхана-Ивана настигло известие о смерти Петра Федоровича, то мы увидим его посреди нечистой избы, за столом с какими-то объедками: трапеза закончена, но водка не допита. Он сидит, одетый кое-как, уставивши глаза на глиняный штоф, будто сверлит в нем дырочку, и рука, которая тянется к штофу, чуть-чуть дрожит. Ему сорок семь лет, он несчастен и уже почти старик — неровно стриженная седая борода говорит об этом красноречивее любых слов. Две веши отличают его от местных стариков — сильный акцент, выдающий иноземца, и неистовая приверженность лютеранскому вероисповеданию. Молится он в одиночестве, крепко запирая дверь, но детишки подсматривают за ним в щелочку, прыскают в кулачки, когда он входит в особый азарт. Окружающие, тоже все больше ссыльные (и среди них есть с рваными ноздрями), и даже собственная баба считают его полоумным; потому, наверное, и не прирезали до сих пор, — какой с такого спрос? — хотя во хмелю он бывает назойлив и ругает все русское; а каторжники как на подбор патриоты и всегда готовы увидеть корень всех бед в немчуре.

А если мгновенно перенести взгляд из Тобольска в Москву, с Юхана-Ивана на его сына Антона, рожденного уже без отца, то можно узреть картину куда приятнее. Это хорошо одетый юноша пятнадцати лет с нежным, как у девушки, лицом, ученик разночинной гимназии при Московском университете, которому профессора прочат будущее. Фамилию он носит дедову, и крещен предусмотрительно по православному обряду — в ярославской церкви Николы Мокрого, что украшал изразцами Никита Хлябин. Об отце знает, что тот некогда отбыл в путешествие за Урал и почему-то не вернулся. Мать Антона умерла лет десять тому назад, после переезда в Москву, миниатюру с ее портретом он носит на шее. Воспитывает Антона дед, а точнее — вывезенная из Ярославля русская мамка Василиса, с которой дед живет в безбрачной связи; от нее Антон перенял ярославское оканье (отличное от архангельского модуляциями), изрядно, впрочем, смягченное уроками элоквенции. Василиса закармливает Антона блинами и, как наседка малого цыпленка, ограждает от всяческих невзгод.

А если из Москвы переместиться на юг Швеции, к столь желанным сердцу Юхана Адольфа Талька зеленым лужайкам, то можно увидеть, как немилостиво обошлась фортуна с негоциантами Ивановыми. Их судно под одноименным названием, едва прошли Борнхольм, попало в шторм, дало течь и затонуло в виду полуострова Сконе. Тех, кому удалось спастись, приютили местные рыбаки. На второй день к берегу прибило останки «Фортуны», и среди них Григорий нашел свой сундучок, а в нем песочные часы с надписью МЕMENTО МORI. Часть кормы и бизань-мачта с обломками гака и гафеля до сих пор лежат на песке, и Григорий зачем-то каждый день ходит на них смотреть. Ивановы разорены — но о самом страшном Григорий еще нЕ знает: в день гибели «Фортуны» пожар уничтожил пакгаузы на острове Буяне, и купец Иван Иванович Иванов сгорел, спасая свое добро.

[1764] А если перенестись не только в пространстве, но и во времени на два года вперед, то можно подгадать к единственной встрече отца, освобожденного из сибирской ссылки с указанием покинуть пределы России, и семнадцатилетнего сына, который выглядит мальчишкой, хотя и отрастил над верхней губой полоску усов. Оба не знают что говорить, и сына эта встреча оставляет безучастным: