Варфоломеевская ночь - Алекс Мартинсон

полем для проявления чего-то таинственного и невыразимого, той власти, которая позволяет королю в исключительных случаях вмешиваться самым непостижимым образом, дабы восстановить миропорядок. Короче говоря, если Варфоломеевская ночь остается еще до сих пор трудной для понимания и продолжает быть полем для множества самых разных объяснений, то это, быть может, происходит оттого, что она так и была задумана, поскольку она выражает божественную сущность королевской власти и, защищая свою долю трансцендентности, отказывается становиться доступной для понимания. Для короля политика есть искусство оставаться разом во многих виртуальных полях, дабы пытаться контролировать историю, находящуюся в постоянном движении.

Другой документ может позволить пойти еще глубже в трактовке «государственного переворота». Он предлагает довольно глубокий и подробный анализ того, что произошло в Париже во второй половине августа. Речь идет о гневном тексте, подписанном П. Д., опубликованном в октябре 1576 г. очень близким к власти издателем Робером Ле Манье и посвященном Ги дю Фору де Пибраку: «Снисходительное обвинение и милосердное извинение бед и событий во Франции, призванное показать, что мир и согласие подданных не менее необходимы государству, чем они желаемы каждым в отдельности».

В жанре, обычно употребляемом в политико-религиозной полемике, на сцену выведены четыре протагониста, чтобы в соответствии с приемами Цицерона указать для предавшегося злобе королевства единственный путь к единству. Рассказчик сразу объявляет свой замысел: оказаться вне системы мнений партий, которые вот уже 15 лет царят во Франции и питаются любовью, неразрывно связанной с ненавистью и со страстями людей. Автор сообщает, что он не хотел критиковать эти пристрастные подходы, но желал предложить своим читателям философское видение «вещей», взятых в различных перспективах, и, как следствие, он пытался среди этих самых «вещей» рассмотреть «те, что мы пытались распутать острием нашего оружия, по примеру того государя, что разрубил гордиев узел, и одно воспоминание о которых заставляет наши сердца содрогаться, до такой степени они нас чувствительно затрагивают». Тема насилия составляет сердцевину текста, который поэтому без конца прямо или косвенно возвращает нас к вопросу о Варфоломеевской ночи. Собравшиеся, чтобы пообедать у рассказчика, возможно у Пьера де Даммартена, о котором известно, что он в последующие годы был человеком герцога Алансонского (ставшего вскоре герцогом Анжуйским), завершили трапезу дискуссией о наболевшей проблеме бедствий эпохи. Каждый представил свою точку зрения в форме хвалебной речи, выстроенной по всем канонам риторики, но цель автора состояла не столько в том, чтобы дать им слово, сколько в том, чтобы устами каждого участника озвучить тот или иной возможный политический выбор, и через них к читателю обращаются уже умершие к тому времени деятели, те три главные фигуры перелома 1560 г., призванные дать свою точку зрения на последующие события, и главное – на Варфоломеевскую ночь.

Первым говорит Фабриций, человек, посвятивший свою жизнь службе юстиции и выступавший как глашатай покойного канцлера де Л’Опиталя. По его словам, тот действительно возобновил преследование целей, сформулированных еще Цицероном: это утверждение, согласно которому государства опираются на величие и веры и правосудия и строятся на уважении к ним; сюда же относится требование абсолютного подчинения политическому строю и, следовательно, необходимости повиноваться тому миропорядку, который он предписывает. Отсюда вытекает концепция Арпината, выдвинутая в письме к Бруту, согласно которой в случае угрозы res publica имеет право защищаться всеми средствами против смертоносных сил. В «De republica» Цицерона государственный деятель, наделенный властью издавать законы, дабы разорвать порочный круг смут в государстве, обязан действовать со всей суровостью и строгостью против тех, кто из личных целей нарушает работу институтов власти.

Варфоломеевская ночь подразумевается в нижеследующем пассаже, скрыто внушающем гугенотам и католикам необходимость покориться государю, располагающему и правом и поводом применения силы в рамках «необходимости», отвечающей требованиям общественного спасения, что явно перекликается с идеями Макиавелли: «…и все же желательно, чтобы по необходимости все люди честных намерений предавались мирной жизни, даже если условия эти будут очень тяжкими и полными мучения и печали. И тем самым наш государь пребывал бы свободным от упреков в суровости или жестокости из-за того, что разными способами было предпринято против них, поскольку они оказываются замешанными в дела государственной важности: для короля, имеющего некую справедливую и явную причину бояться и обороняться, не только естественно, но и считается почетным и похвальным желать сохранить и защитить себя всеми средствами. Ведь это королевство, а не вотчина частного лица, которое по закону теряет свои права, если использует силу; король же, чтобы поддержать себя, применяет ее чаще всего, даже если это будет худшим способом из всех, к которым он может быть принужден…»

Можно без труда догадаться, что Варфоломеевская ночь интерпретируется здесь как акция общественного спасения, сохранения государства, допущенная королем по политическим соображениям. Таким образом был сделан политический выбор в пользу политики согласия, чей авторитет возрастал с 1562 г. вплоть до Сен-Жерменского мира, положившего конец третьей Религиозной войне, и эта политика достигла кульминации в момент брака Маргариты Валуа и Генриха Наваррского. Но ничто не запрещает думать, и именно здесь я подчеркиваю возможность моей представленной выше интерпретации, что когда эта политика начинает рассыпаться после покушения на Колиньи, временно и под видом ее дополнения была совершена подмена, не казавшаяся противоречием, поскольку речь шла о продолжении борьбы идей против разноголосицы мнений, души против сонма страстей. Продолжение текста привносит дополнительный штрих идее «coup d’estat», «государственного переворота», подсказанного здравым смыслом государя.

Прежде всего говорится, что государь должен стараться обращать внимание на распределение своих милостей: именно Октавиан, человек, названный в тексте и посвятивший свою жизнь «наблюдению» истории, продолжает разговор и ссылается на покойного принца де Ла Рош-сюр-Йонн, о чьих кальвинистских симпатиях он не упускает случая напомнить. Он настаивает на другой необходимости для власти, представляющей альтернативу тому пути, который рискует увести ее к насилию, а именно: следует уделять больше внимания знати и не подвергаться риску, отталкивая ее от себя. Править – значит править вместе со знатью, и, подкрепляя свое утверждение, Октавиан приводит в качестве примера коннетабля де Бурбона, доведенного до предательства немилостью, проявленной в отношении него Франциском I, в результате чего на короля и королевство обрушились беды.

Наконец, в разговор вступает Амбруаз, изучавший Священное Писание и вдохновленный примером архиепископа Вьеннского Шарля де Марийяка, умершего в 1560 г. В этой речи интересно то, что она устанавливает очень точную связь власти с теми, кем она правит, и что она строит систему на основе идеи Гвиччардини: Амбруаз советует французам смотреть без досады на тех, кто наделены властью управлять. Никто другой, кроме государя и его окружения, не имеет права выносить суждение – положительное или отрицательное – об отправлении самой власти и, в широком смысле, о «частных событиях нашей французской трагедии». Две преграды отделяют подданных от государя: незнание политики первыми, а также огромная разница между частным и общественным: «…как сказал Гвиччардини в одном из своих советов, частные лица не могут обоснованно ни прославлять, ни порицать многое из того, что делают государи, не только потому, что не знают положения дел и того, что к ним относится и в них планируется, но также потому, что разница огромна между благоразумием и волей государей и тем же у частного лица… также я счел бы разумным, чтобы государь в делах, касающихся собственно королевской власти, не имел бы судьями никого, кроме королей или тех, кто их представляет, но не частных лиц, чье ничтожество не может оценить в масштабе страны того, что значит власть».

Государь действует и выносит решения в рамках того, что Амбруаз называет «тайна государства» («le