Варфоломеевская ночь - Алекс Мартинсон

еще до появления этой публикации и, таким образом, усвоить идею, что государю надлежит быть всегда настороже перед лицом Фортуны и ее непредсказуемого течения и, особенно, придерживаться пессимистического подхода к политике.

«История Италии» начиналась с весьма значимого предисловия, тягостного по смыслу и объявлявшего о намерении описать происшествия, случившиеся в Италии вследствие французского вторжения 1494 г.: «…этот предмет из-за разнообразия и величия его очень памятен и полон ужасных происшествий, поскольку Италия претерпела в течение стольких лет все виды бедствий, которым несчастные смертные привыкли подвергаться как из-за справедливого гнева Божьего, так и из-за безбожия и злобы себе подобных. Из знания этих событий, великих и разнообразных, каждый сможет для себя самого и для общего блага извлечь многие спасительные уроки. Ибо бесчисленные примеры показывают, скольким переменам (словно возмущенное ветрами море) подвержены дела человеческие, насколько являются гибельными почти всегда для них самих, а также для народов плохо обдуманные советы государям: когда, имея перед глазами только лишь безумные фантазии или явную зависть без какого-либо напоминания о всегдашней изменчивости Фортуны и поступая в ущерб другим, власть, которая была им дана для общего согласия, они превращают – или из-за недостатка благоразумия, или из-за избытка властолюбия – в причину новых потрясений».

Иначе говоря, правители располагали различными подходами к пониманию того, как надо защищать государство с помощью государства, а также имели в своем арсенале различные определения искусства государственного управления, которые могли быть альтернативой королевскому неоплатоническому идеалу или дополнением к нему. Например, идеи Жака Амио, который даже после Варфоломеевской ночи продолжал их выражать, опубликовав «Моральные и различные иные труды Плутарха, переведенные с греческого на французский»[19]. Это, однако, не помешало ему, защитнику добродетели «золотой середины», раскрываемой путем самопознания, после Варфоломеевской ночи стать одним из епископов, получивших власть обращать еретиков, и радоваться в письме от сентября 1572 г., адресованном Понтюсу дю Тийяру, тому, что резня приблизила мир: «…если нам хватит духа, призванного укрепить нас в наших силах, чтобы мы освободились полностью, раз и навсегда от причин, питающих зло и дающих ему власть». Его друг Жан Тушар опубликовал «Христианское ликование о счастливом успехе войны в королевстве и Божьем суде над восставшими на короля, а также о том, что позволено Его Величеству законно карать своих подданных за поруганную религию. С прибавлением могилы Гаспара де Колиньи».

Было бы ошибкой верить в существование соперничества между неоплатоническим определением государства как творца согласия, стремящегося исключить всякие распри и мятежи путем постоянного морального труда красноречия и магической эстетики, с одной стороны, и тацитовским определением государства – с другой, в котором знание государя состоит, если это необходимо, в проникновении в таинство сферы насилия. Хотя, конечно, некоторый идеологический дуализм имел место, проявляясь, например, еще до Варфоломеевской ночи в полемике некоторых итальянских эмигрантов (таких как Джакопо Корбинелли) с Луи Ле Руа. Однако Ричард Так показал, что Корбинелли и присоединившиеся к нему флорентийские эмигранты после того, как политика согласия, проводимая Мишелем де Л’Опиталем, была изжита, предложили новую политику, сердцевиной которой являлась опора на Тацита, на рецепты манипуляций, почерпнутые в основном из его «Анналов». «Политическое воображаемое» [imaginaire politique] тех лет, разумеется, не следует понимать в виде одной линии, которой бы следовал государь, ни на шаг не сбиваясь с курса. Скорее наоборот: в мире, по его мнению, управляемом Фортуной и непостоянством, государь может в любой момент временно или надолго, явно или тайно изменить вектор своей политики, выбрав то, что, внешне являясь противоположным его политике, могло бы позволить ему осуществить перегруппировку. В этом контексте и Варфоломеевская ночь вполне могла бы быть ударом, нанесенным Карлом IX. Движущим понятием политики, казалось, было представление о ее текучем состоянии, об изменчивости и одновременно упорядоченности, следовательно, о способности принимать любую форму. Ничего невозможного нет, раз сам строй политической жизни основан на непостоянстве и переменчивости; значит, чтобы соответствовать этому строю, государь сам при помощи тайны должен творить политику как непостоянную и переменчивую. Отсутствие гласности, завеса неизвестности были основой политики, и в этой точке, по свидетельствам современников, могли соединяться разные теории: неоплатонизм, политические традиции, идущие от Тацита, Гвиччардини и даже Макиавелли. Задача монархической власти состоит в том, чтобы навсегда добиться возможности подчинять себе смысл фактов и событий, сбивая с толку своих современников, действующих в социальной и политической сферах. Поэтому было возможным возникновение идеологических или философских подходов, хотя и отличных друг от друга, но вместе включенных в один и тот же поиск государственного владычества, обеспечивающего гражданский мир, а также в стратегию сохранения сакрального. Сакральное невыразимо, а потому и королевская политика не должна сводиться к единственному смыслу, чтобы всегда сохранять свое действенное могущество.

И, разумеется, Макиавелли проявился в качестве потенциального источника познания деятельности государя. Параллельно многие признаки указывают на то, что государь осмыслялся как государь, который постоянно держится наготове и в подозрении, который может быть одним и одновременно совсем другим, который использует эту переменчивость, дабы упрочить свою верховную власть. И переводы Макиавелли, осуществленные Жаком Гогори, определили часть политического кругозора двора наравне с изданиями «Истории Италии» Гвиччардини или с картинами мрачного и истерзанного Рима, почерпнутыми из трудов Тита Ливия и Тацита. Именно поэтому двор, как утверждали послы, был местом всеобщей подозрительности и слухов, поскольку если каждый знает о неуверенности власти и вырабатывает свою собственную политическую позицию в виде ответа на эту неуверенность, то власть и сама может мыслить свою незыблемость лишь в терминах отношения между обычным и необычным, центром и краем, между сказанным и несказанным.

В этом ракурсе я и буду анализировать неопубликованный источник, довольно пространно рассказывающий о резне в ночь св. Варфоломея. Мне кажется, что он находится в русле трактовки, предложенной Филиппом Бенедиктом. Он написан ультракатолическим деятелем, находившимся в столице во время событий и повествующим о своем видении королевского решения как «государственного удара», «государственного переворота». Надо помнить, что он взялся за перо спустя более чем 20 лет после событий, будучи изгнанным Генрихом IV во Фландрию, когда, с его точки зрения, весь мир рушился под игом государя, уже явившего свою сатанинскую сущность.

Рукопись этого свидетельства хранится в Национальной библиотеке под заголовком: «История происхождения Лиги». Ее автором был адвокат Луи Дорлеан, один из главных деятелей ультракатолической Парижской лиги с первых дней ее создания в 1585 г. После того, как он напоминает об оскорблениях, постоянно наносимых адмиралом де Колиньи королевскому величеству, и о решении короля «отомстить» за это, он уделяет внимание объяснению событий, разыгравшихся в ночь 24 августа 1572 г. Его рассуждения оригинальны и, по всей видимости, определяются системой его взглядов: Варфоломеевская ночь «явилась “coup d’estat”», деянием из тех «посланий», в которых Бог «зримо показал людям, что он лелеет королевство Франции любовью более нежной, чем все прочие королевства на земле». Именно в этом «ударе», «перевороте» государства, описанном Луи Дорлеаном, находит свое разрешение проблема возможности двойного (божественного и королевского) импульса к резне, о котором мы говорили выше. Резня была воспринята современниками, мнение которых отражает этот пишущий по памяти историк, в виде провиденциального, единовременного и единонаправленного творения Бога и короля, и в совпадении в одном событии деяний двух участников он подозревает наличие тайны. Использованием определения «coup d’estat» Луи Дорлеан, видимо, хотел обозначить то, что «парижская заутреня» была выражением самих «таинств государства», которое отсылает к творению божественного Всемогущества, непостижимому и неосязаемому людьми, но которое может быть явлено лишь как имманентное свойство государя. Тем самым политический строй обретает онтологическое качество, становясь