Мертвая деревня - Полина Иванова

Мертвая деревня

Пролог

Мне всегда казалось, что старость никогда не наступит. Что мои длинные русые волосы не начнут седеть и висеть патлами, оставаясь на одежде и руках вылезшими клоками. Что мои глаза никогда не потеряют своего яркого цвета, а лицо не тронут морщины. Теперь же мне тошно смотреть на себя. Старческие пальцы, скрюченные артритом, еле удерживают в руке маленькое зеркальце со сколом в правом углу. Плохая примета — смотреть в разбитое зеркало, но… Самое страшное что только могло случиться — уже произошло. И я теперь навеки заточена в этом больном и немощном теле без права на перерождение.

— Милая моя, маленькая моя Лиззи, — он вошел почти неслышно и теперь стоит за моей спиной, перебирая пальцами тонкие прядки волос, — ты опять плохо себя ведешь?

И тут он снова, как и многие годы до этого, слегка сдавливает шею, зная, какую боль это причиняет мне. Я молчу, опустив взгляд в пол. И только глаза начинают слезиться — то ли от боли, то ли от бессильной ярости, то ли просто от старости.

— Не делай вид, что ты меня не слышишь. Тело твое не настолько труха, уж мне ли не знать.

Я чувствую, как его злой шепот дыханием касается моего уха. От отвращения и страха мурашки бегут по коже, поднимая волоски на затылке. Мне хочется сжаться в маленький комочек и закатиться за старую русскую печку, что стоит в углу и с жалостью пялится на нас своим черным чревом. Ей-то не страшно.

— Чтобы через час обед стоял на столе, маленькая Лиззи. Докажи, что ты не зря живешь, иначе… — он ухмыляется и проводит большим пальцем поперек горла. Я судорожно сглатываю и киваю, чувствуя, как от резкого движения начинает кружиться голова.

Гулко хлопает деревянная рассохшаяся дверь. Она, как и все в этой деревне, находится на грани жизни и смерти. И все никак не может помереть. Как и мы.

Старый деревянный дом, теперь больше похожий на сарай, остается единственным, что напоминает мне о прошлой жизни. Той жизни, в которой не было места нескончаемой старости, больным суставам и ледяным пальцам на моей шее. Жизни, которая была до него.

Я как сейчас помню тот летний прохладный вечер, когда Да́рен появился в деревне. Легкий ветерок колыхал занавески на открытом окне. Смеркалось. Отец возвращался с охоты, а я не успевала приготовить ужин. Каша подгорела в чугунке, тесто на хлеб не подошло, а остатки зайчатины я доела еще в обед. И потому ждала трепки. Наверно. Иначе почему я помню каждую мелочь?

— Вета, отчего отца не встречаешь? — раздался у ворот гулкий отцовский бас. Я быстро натянула передник и потянулась за ухватом, старательно делая вид, что занята работой, а не провела весь день на озере за околицей. За околицу ходить запрещалось, но кто будет слушать отца? Тем более летом, когда озеро так и манит чистой водой.

— Вета! — снова окрик.

Рука неловко дернулась и разжалась. Ухват выпал из ладони вместе с чугунком. Теперь даже горелой каши нет… И тогда я повернулась на голос отца, отчаянно желая спрятаться на полатях под периной.

Отец был не один. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца: бледная кожа, голубые водянистые глаза и россыпь веснушек. Сразу видно человека, который не привык к работе. Вряд ли он хоть раз бывал в поле. Очередной проезжий?

— Вета, накрой на стол, у нас гости, — произнес отец, словно не обращая внимания на размазанную по полу горелую кашу.

Что мне оставалось делать? Я низко поклонилась незнакомцу, что еще не произнес ни слова, и, подхватив подол юбки, чтобы не запачкать, отправилась в подпол за тряпкой и медовухой. Раз кормить нечем, так хоть напою, может, отец и сжалится.

Отца я любила, но побаивалась. Ему было далеко до сказочного батюшки, готового привезти из дальних стран аленький цветочек или перо сокола. Он скорее бы надавал поручений и отхлестал хворостиной, не успей я их выполнить до его возвращения. Но и на похвалу отец не скупился, да и жизнь моя была слаще, чем у многих. В поле я не трудилась, тяжелой работы не знала. Даже воду колодезную до дому за меня на плечах таскал соседский парнишка, а уж приготовить кашу да дом убрать — не трудна забота.

Прижав к груди кувшин с медовухой и рассовав по карманам яблоки, я поднялась наверх. Отец сидел на лавке, молча прислонившись к стене. Незнакомец облокотился на стол, подперев голову руками. Его водянистые глаза смотрели на меня невидящим взглядом. Ветер все еще колыхал занавески, сквозняком холодил ноги, и в груди шевельнулось чувство, похожее на страх. Но чего мне было бояться в собственном доме? И я, уронив под босые ноги пару яблок, стремительно шагнула вперед, даже не подозревая, к чему приведет этот шаг.

И вот теперь я снова, но уже старыми и беспомощными пальцами достаю яблоки из корзины, двумя руками покрепче хватаю ухват, чтобы не расплескать кашу — сегодня мне эта оплошность не простится. Отца больше нет, а этот изверг никогда не гнушался и более страшными наказаниями, чем удары мокрым хворостом по пояснице. Я тщательно украшаю стол старыми выцветшими салфетками, разливаю по стаканам брагу и молюсь, чтобы каша ему понравилась. Молюсь, но знаю, что богам давно уже наплевать на наши мольбы. Они их просто не слышат.

Глава 1

Тогда

Я опустила босые ноги в прохладную воду. Пятки, исцарапанные галькой, защипало. Но не успела я привыкнуть к ощущениям, как оказалась по пояс в озере.

— Ждана!

— Вода студена — тело ядрено! — с хохотом прокричала Ждана, уворачиваясь от холодных брызг. Сама-то она до сих пор стояла на берегу, греясь о теплую землю.

— Чтоб тебя банник до смерти защекотал, — пробурчала я, обхватывая себя руками за плечи. Льняная рубаха насквозь промокла и липла к телу, отчего по рукам и спине начал пробегать озноб.

— Ну прости, ты совсем меня не слушала, словно я пустое место! Надо же было как-то тебя расшевелить? — обиженно пробухтела она. И правда, разве я имела права не обращать внимания на Ждану?

Я задержала дыхание и, больше не слушая ее болтовню, опустилась под воду.