Мертвая деревня - Полина Иванова

по коже разливается краснота. Новый приступ смеха заставляет поджать колени к животу в попытке умолкнуть. У меня не было намерения злить Дарена еще больше. Но сила, с которой Дарен давит мне на грудь, кажется, ломает ребра. И от нахлынувшей боли смех обрывается сам собой.

— Сегодня ты разозлила меня, Лиззи. Сильно разозлила. И коли не уберегла невесту мою, сама сегодня займешь ее место.

И, плотоядно облизнув губы, выдыхает мне прямо в рот:

— Не переживай. Тебе понравится.

А после мою голову, как в тот первый раз, накрывает белая простыня.

Все повторяется.

Я снова молчу. Тогда молчала, чтобы спасти Богдана. Сейчас — потому что спасать меня уже некому.

Дарен остервенело изучает мое тело так, словно не знает каждую трещинку, что оставил на нем сам. Целует, кусает, зализывает раны… А я пытаюсь дышать сквозь боль, оставленную его сапогами, и простынь, которая залепила нос и рот.

Пропадают звуки.

Тело медленно сотрясается вместе с лавкой, на которой лежит. Перина подо мной кажется жестче камня. Меркнет свет.

— Нет, тварь, ты не сдохнешь так легко!

Меня, словно тряпичную куклу, вздергивают вверх его сильные руки. По бедрам стекает на землю семя. Надеюсь, это заставит ее плодоносить.

— Ты вообще не сдохнешь. Это моя деревня. Моя земля. И ты, Лиззи, тоже моя. Больше, чем каждая из них.

Дарен ведет подбородком, словно предлагая мне взглянуть на тех, кого лишила надежды на нормальную жизнь. Я приоткрываю заплывшие глаза. Ждана рыдает, сцепив зубы на сжатом кулаке. Аленка отвернулась и говорит о чем-то с Милой. Олеся, встав на колени, молится тем, кому давно до нас нет никакого дела. И только Злата довольно улыбается. Дочь кузнеца. Первая из тех, кто теперь кучка старух, которые не могут умереть. Та, что ненавидит меня больше прочих. Та, что однажды почти стала моим спасением.

Я, извернувшись в руках Дарена, плюю ему в лицо.

Новая пощечина.

— Я научу тебя покорности, маленькая моя.

Он тащит меня куда-то. Проклюнувшаяся травка щекочет ступни, мелкие камни царапают голени. А я вспоминаю Аксинью, ее глаза-озера… И радуюсь, что она далеко.

— Я слишком долго тебя жалел. Я слишком сильно тебя желал. Я позволил тебе думать, что ты особенная. Думаешь, ты особенная, Лиззи?

На моей шее затягивается веревка. В глазах мутнеет. В груди разгорается сухое пламя. То, что не горит — только жжется и печет.

— Или мне звать тебя Веточкой?

Я дергаюсь от звуков родного имени. Того, что никогда не должно слетать с губ Дарена. И он замечает это.

— Ты не умрешь, Веточка…

Мое имя звучит в устах его, как приговор. Но мне все равно. Пусть делает со мной все, что пожелает, лишь бы только не слышать издевку в его голосе.

— Ты не умрешь, — повторяет он, — но научишься быть моей.

Миг… И мое тело висит в воздухе, подвешенное на сук дерева, что когда-то своей листвой укрывало колодец.

Под веками мелькает образ Богдана, нашего сына и звездного неба. И перед тем, как окончательно провалиться в темноту, я успеваю улыбнуться.

Эпилог

Холодные крупные капли дождя молотили по рыхлой почве, оставляя после себя вмятины. Дарен сидел на земле, обхватив колени руками и покачиваясь из стороны в сторону. Невидящий взгляд его был устремлен вперед. Туда, где на толстом суку висело тело старухи. Морщинистое лицо ее кривилось в счастливой улыбке. И это больше всего вызывало ярость. Жгучую. Терпкую. Горькую.

— Почему, Лиззи⁈

Он уткнулся лбом в стылую мокрую землю, разрывая ее пальцами, и заорал. Песок попал в рот и заскрипел на зубах, но Дарен не обратил на это никакого внимания. Он снова и снова окидывал взглядом седые тонкие волосы, сеточку морщин на старом лице, руки, покрытые пигментными пятнами… Пальцы опять сжались в кулаки от ненависти, граничащей с болью.

— Как ты могла умереть⁈ Как посмела, маленькая лживая дрянь⁈

А после подполз к дереву и стал целовал испачканные в земле босые ступни той, кого сам приговорил к смерти. Каждый пальчик. Выпирающую косточку. Щиколотку.

— Ненавижу.

Он свернулся калачиком под деревом и закрыл глаза, пока капли выстукивали на его коже что-то на своем языке.

— Лиззи, как же я тебя ненавижу.

* * *

Тело сняли, когда оно, разлагаясь, начало вонять.

Дарен, изможденный и отощавший, до последнего просидел под деревом, не позволяя никому прикасаться к Лиззи. И снимал тело ее сам. Так же, как и подвесил. Сейчас оно не весило почти ничего.

Аккуратно занеся Лиззи в дом, он уложил ее на лавку и накрыл белой простыней. На стол бережно опустил мешочек с монетами. И, в последний раз коснушись губами лба и шеи, на которой еще совсем недавно билась жилка, вышел из избы.

— Поджигай, — сказал охрипшим от долгого молчания голосом.

Злата обошла избу по кругу, и та вспыхнула ярким пламенем. Вместе с телом той, что утром болталась на суку.

С другого конца Сэтморта донеслось мычание коров, и Дарен на мгновение отвернулся, бросив взгляд вдаль. Этого мгновения хватило, чтобы незаметной тенью в избу скользнул человек — старуха с седыми прядями, сквозь которые проглядывала потускневшая рыжина.

Когда огонь потух, на месте пепелища нашли два обугленных скелета, что лежали рядом, крепко держась за руки.

КОНЕЦ