Мертвая деревня - Полина Иванова

Обескровленные губы еле шевелились, но я продолжала шептать глупые, ничего не значащие слова:

— Почему, почему же ты не кричишь⁈

Я целовала крохотный носик, убирала со сморщенного лица влажные волосы, пока по ногам в снег продолжала стекать кровь. Я согревала дыханием эти маленькие ладошки, пальчики… И слышала в ответ оглушающую тишину.

— Кричи, ну пожалуйста, ну почему ты не кричишь⁈

Скрюченные от холода пальцы прижали к груди тельце крепче, а потом я прислонила ухо к груди малыша… И завыла, словно раненная волчица, раскачиваясь из стороны в сторону. Для меня перестали существовать и белый снег, и красные разводы на нём, и чёрные ветви придорожных кустов. Мир погрузился в темноту.

Я не помню, как хоронила его. Только грязные руки, разрывающие промёрзшую землю под снегом. Сломанные ногти и небольшую ямку. Оторванный подол когда-то белой рубахи. Озеро. Моё озеро, которое почти превратилось в болото.

А потом я решила умереть.

Глаза закрылись сами собой, а мне стало наконец-то тепло. Сверху падали белые хлопья, таяли на моих ресницах, и снова падали. А где-то под снегом ждал меня мой малыш, моя нечаянная радость. Боль и ненависть, превратившиеся в счастье. Счастье, которое у меня тут же было отнято.

Я умирала и благодарила богов за это. Я хотела спасения, хоть и знала, что не заслуживаю его. Я умирала, пока не пришёл он. Белый волк. Хранитель. Сквозь пелену слёз видела, как он приближается, тычется в меня тёплым носом, старается растормошить. И тихо поскуливает. И в этом тихом вое я различила тоску и сострадание. Тогда я улыбнулась. Еле-еле, одними уголками замёрзших губ, чувствуя, как лопается на них кожа, а на ресницах дрожат маленькие льдинки. И уснула окончательно.

Очнулась я от скрипа калитки. Мокрая волчья шерсть лезла в нос, вызывая неприятную щекотку, и пахла псиной. Сквозь мутную пелену различила ясный взгляд волчьих глаз.

Снег больше не падал. Гулко, как сквозь толщу озерных вод, расслышала чьи-то перешептывания. Воды расступались надо мной, и голоса становились все громче и четче.

— В крови вся, да пуза лишилася…

— Дитя скинула, что ли?

— Туда и дорога иродову приплоду.

— Дура ты, девка! Богданово семя то было. Да не ходить ему уже ножками по земле батькиной. Не хочет держать его земля.

И тихий монотонный вой сам вырвался из груди. Волк, в последний раз лизнув шершавым языком мокрое от слез лицо, спокойно потрусил к лесу. А я свернулась клубочком и снова закрыла глаза.

* * *

Внутри поселилась пустота. Ладони то и дело соскальзывали на живот, желая снова почувствовать под сердцем жизнь… Но он был мягким и впалым. Ничего не напоминало о том, что мой малыш когда-то существовал. Ничего, кроме вышитого одеяльца, деревянной люльки в углу избы и израненных пальцев. Даже искусанные в кровь губы уже зажили.

Злата собрала деревенских девок, и те дружной гурьбой ломились в избу мою. Мыли полы, варили каши, громко смеялись неестественным смехом. Но я лежала на полатях, отвернувшись к стенке и обхватив живот руками. Обескровленные сухие губы шептали то ли молитвы, то ли проклятия. А я чувствовала себя мертвой. И не имело значения то, что руки и ноги все еще двигались, а сердце билось. Если бы могла остановить его одной лишь мыслью — остановила бы.

Мой мнимый покой нарушен был резко.

Дверь распахнулась с такой силой, что от нее отлетело несколько щепок. Я безучастно проследила за ними взглядом. Одна упала там же, рядом с порогом. Вторую порывом сквозняка отнесло к столу, за которым я сидела. Интересно, что чувствуют щепки, которые жизнью своей и на малую каплю управлять не могут. То же, что и я? А есть ли у щепок боги?

— Посмотри на меня, маленькая…

Громкий шепот, пробирающий до костей. Раньше я бы вздрогнула. Испугалась. Сейчас лишь почти незаметно повела плечами, сбрасывая с них тяжесть чужих слов. Не его я маленькая. Не хочу смотреть. Нет меня здесь. Пустота лишь. И тело.

— Я смогу избавить тебя от боли. Только доверься.

Кожи касается горячее дыхание, и накатывает тошнота. Я опускаю веки, желая снова не чувствовать. Он тот, из-за кого не стало моего малыша. Но даже ненависти во мне нет. Лишь выжженная душа и желание выплюнуть наружу внутренности, чтобы это неприятное чувство, что вызывает во мне мужчина, который так нагло ворвался в мой дом, исчезло.

— Да посмотри уже на меня!

Цепкие пальцы хватают за подбородок. Отстраненно думаю о том, что останутся синяки. Водянистые глаза впиваются в меня взглядом. Требовательно. Внимательно. Словно выискивают что-то на дне моих. Но я знаю, что там нет ни-че-го. Ни боли, ни любви, не ненависти.

Он обхватывает руками мои ноги и, прижимаясь лбом к коленям, что-то исступленно шепчет. Не вслушиваюсь. Смотрю за окно.

Снега больше нет.

На деревьях медленно завязываются почки. Из-под земли пробиваются зеленые ростки. Словно жизнь продолжается. Словно ничего не случилось.

Пустота в груди на мгновение сменяется тяжестью, от которой не получается сделать вдох.

Мой малыш. Мой ребенок. Мой сыночек.

Его больше нет.

Маленькое сердечко никогда не издаст стука.

Маленькая ладошка не обхватит мой палец.

Губы не сомкнутся на груди в требовательном писке.

Никто и никогда уже не назовет меня мамой.

По щеке скатывается одинокая слезинка…

И снова все перестает иметь значение.

Я делаю глубокий вдох. Закрываю глаза.

Интересно, есть ли у щепок боги?

* * *

Сидеть у моих ног Дарену надоело довольно быстро.

Слова и увещевания не помогали. И в ход снова пошли розги.

Деревенская площадь. Почти высохший колодец. Сломанный колышек на солнечных часах. Все умирало в Сэтморте. И я готова была стать следующей, кто покинет эту проклятую землю. Поэтому даже не пыталась сопротивляться, когда Злата по приказу Дарена привязала меня к столбу, который когда-то давно был вкопан на площади для игрищ.

— Какие времена, такие и игрища, — выдохнула себе под нос и закрыла глаза.

Весеннее солнце светило ярко, проникая даже сквозь плотно сомкнутые веки. Опустила голову ниже, стараясь скрыться от палящих лучей.

— Лиззи, поверь, я не хочу делать тебе больно.

Тонкие пальцы коснулись щеки, заправили упавшую на лицо прядь волос за ухо. И Дарен опустился на корточки, чтобы заглянуть в мои глаза. Что он хотел там увидеть? Страх? Так я не боюсь. Теперь мне действительно не за кого бояться. А ему нечем мне угрожать. Когда-то он за мою