Мертвая деревня - Полина Иванова

— Пусть одевается. Одежда у печки греется. А мне пройтись надо.

И, не слушая возражений, ступила на тонкий лед, что покрыл тропинку до самых ворот.

Озеро мое пахло тиной и несбывшимися надеждами. Я смахнула продрогшими пальцами снег с пня и села на него, не отрывая взгляда от темных вод. Ветер задувал под подол, бросал в лицо комья мокрого снега, пробивал насквозь своими порывами. Словно хотел проверить, есть ли внутри что-то, кроме червоточины. А оно было. Сердце билось под ребрами. И с каждым порывом — все быстрее. Будто заново училось стучать. Дышать. Жить.

И вот уже болотный запах на какое-то едва уловимое мгновение сменился ароматом утренней морозной свежести. И от боли по утраченному перехватило дыхание.

Опустилась на колени, не боясь ни запачкать, ни намочить подол. Руки обхватили тело в утешающих объятиях, в которых и смысла-то не было. Я знала, за что расплачиваюсь. И проклинала богов за то, что никак не могу превратиться в труху и развеяться по ветру.

— И как сил у тебя хватает горевать столько времени по тому, кто и вдоха сделать не успел на земле этой?

Сильные руки коснулись вмиг омертвевших плеч. Я знала, что он придет за мной. И намеренно снова погружалась в пучину отчаяния. Тонула в ней все сильнее. Лучше моя боль. Лучше моя агония. Лучше…

— Если бы только я могла умереть, то у меня уже давно бы разорвалось сердце от боли.

— В тот миг, когда закапывала тело его в мерзлую землю?

— В тот миг, когда поняла, что он не дышит.

Тихий, почти неуловимый поцелуй в висок. За столько лет моя ненависть стала так привычна, что я с ней свыклась. Научилась жить. Но до сих пор ничто не пугает меня больше этой странной нежности. От нее хочется бежать так далеко, как только можно. Сбежать, забиться в угол и выть, зажимая рот ладонью.

Но я не двигаюсь.

Оцепеневшее тело — моя главная клетка. И сейчас я рада ей. Потому что пока Дарен здесь, со мной, у Аксиньи есть возможность выжить.

— Все однажды отболит и отомрет, маленькая моя.

Подхватывая на руки, опускается на пень и садит меня к себе на колени. Покачивает, будто малыша баюкает. И от этого под ребрами жжет до невозможности сделать вдох. Озеро снова воняет болотной тиной и дохлой рыбой. Неуловимый шепот щекочет макушку, большие ладони с узловатыми пальцами мерно поглаживают плечи. И я стискиваю зубы, чтобы не закричать.

Не сейчас.

Он не увидит моей боли.

— Я простил бы тебя. За все простил. Так отчего же ты, Лиззи, держишься за старую жизнь, когда вот он я? Весь Сэтморт к ногам твоим положил бы.

Я вздрагиваю от этих слов. Холодный ветер медленно проникает в грудь, холодит уже не кожу — внутренности. И я замерзаю изнутри. Морозным узором покрываются кости. Леденеет кровь. И изо рта само собой вырывается:

— Мне не нужен был ни ты, ни Сэтморт. Я просто хотела быть с Богданом.

Молчание, от которого волоски на коже встают дыбом. И мне хочется уменьшиться до размеров горошины. Во рту появляется кислый привкус. Кровь, оттаяв, стучит в ушах, заглушая любые другие звуки.

— Твой Богдан давно сгнил. Теперь его и боги с того света не вернули бы. А я здесь. И я здесь всегда буду. Ты моя, как и весь этот Сэтморт. И нет силы, способной изменить это. Даже боги не властны на моей земле.

Мне нечего возразить. И Дарен снова принимается меня укачивать, что-то напевая на незнакомом языке. Так, словно я не просто старая поломанная игрушка, что никак не хочет подчиниться. Так, словно я что-то значу. А у меня сегодня просто сил нет спорить и сопротивляться. Сквозь боль, от которой плавятся кости, я все еще помню, что где-то там, в деревне, есть Аксинья. И я обязана спасти хотя бы ее.

Незадолго до полудня Дарен аккуратно пересаживает меня со своих колен на пенек и так же тихо, как и пришел, скрывается за чернеющими ветвями деревьев. Я долго смотрю ему вслед, но так и не делаю попытки подняться.

* * *

Когда я возвращаюсь в избу, Аксинья и Ждана уже караулят меня у порога. Аксинья держит в руках узелок с едой и неловко улыбается. Так, как будто просит прощение за то, что уходит одна.

— Ну и где тебя носило?

Ворчливый голос Жданы заставляет тоже улыбнуться. Я бы могла рассказать ей о том, как провела время в объятиях Дарена, но зачем? Поэтому просто пожимаю плечами и снова делаю шаг на крыльцо.

Не успеваем отойти от калитки, как на пути попадается Злата. Время не пожалело и ее, но дочь кузнеца отказалась гнуть спину до земли, что нынче принадлежит чужаку. Она стоит прямо, смотрит твердо. И держит в руках окровавленную тушку.

— И далече собрались вы?

В голосе вызов. Аксинья отступает под этой неприкрытой враждебностью. Ждана же распрямляет плечи и, на правах единственной законной жены, а значит, хозяйки Сэтморта, выходит вперед. Пусть и сама не верит, что может еще хоть что-то решать в этой жизни.

— А ты по какому праву задаешь нам эти вопросы?

Сталь и холод, что заставляют запнуться даже меня. Со мной Ждана говорила так всего раз. И я до сих пор столбенею, стоит снова услышать эти интонации.

Но Злата не из пугливых. Она едко улыбается, подбоченивается, и кровь с тушки пачкает подол сарафана и короткую шубку с заячьей оторочкой.

— Ждана, дочь того, кто отдал Сэтморт Дарену в руки. Подруга той, что привела его в деревню и вручила, как подарок, позабыв о дружбе. Неужели в тебе нет ни капли гордости?

Внутри что-то дернулось и лопнуло с протяжным скрипом.

— Гордость моя осталась там, где умер отец. И разве есть от нее прок, если ты одинок и никому не нужен?

— Не боишься, что она снова предаст?

— А что мне терять? Жизнь? Да я бы с радостью. Жалко, что боги души наши не берут. Брезгуют.

Все то время, что велся разговор, Аксинья молчала. Молчала и я. Чувство вины, что и так не отпускало ни на мгновение, липкими щупальцами поднималось все выше по телу, обвивало