Мертвая деревня - Полина Иванова

Стук в дверь заставил оторваться от серого куска хлеба, который я, задумавшись, раскрошила по столу. Не стало Богдана — не стало и того, кто накормил бы меня мягкой горячей буханкой. Сглотнула вязкую слюну и крикнула:

— Заходи!

А сама внутренне сжалась, не зная, кого ожидать на пороге.

В избу, неся с собой свежий от мороза воздух, вошла Злата. Ничего не осталось от бойкой дочери кузнеца — ни громкого смеха, ни искорок в карих глаза, в коих когда-то плясало пламя, ни широкой улыбки. Еще одна причина винить себя. Еще один повод меня ненавидеть.

— Глупая девка ты, Вета.

Она прошла к столу, оставляя за собой на половицах мокрые грязные следы. На лавку с глухим стуком опустила тяжелая корзина, накрытая полотенцем. Красные узоры по холсту в этом доме смотрелись так нелепо, что мне стало смешно.

— Забыла, что ли? Мне имя другое хозяином нашим дадено. Нет больше Веты. Померла.

— Вета, Лиззи — едино все. Как есть, дура. Тьфу на тебя!

Злата махнула рукой и опустилась рядом с корзиной. Ее потухшие глаза внимательно впились в мои. Не знаю, что они там искали, да только сил выдерживать этот взгляд не было, и я опустила голову.

Злата тяжко вздохнула и, протянув руку, коснулась ледяными пальцами подбородка, заставляя снова взглянуть ей в глаза.

— Дитя раньше времени скинуть хошь?

— Да как ты!

Я подскочила с лавки, но резкая боль внизу живота заставила рухнуть назад. Громкий стон сорвался с губ и прокатился по избе.

— Говорю же, дура девка, — пробормотала под нос Злата, принимаясь выставлять из корзины на стол какие-то горшочки и свертки.

Я закрыла глаза, покачиваясь вперед-назад и стараясь утихомирить боль. В носу свербило от слез, но я держалась. Малыш требовательно толкнулся пяткой в ладонь, а я вспомнила, что сегодня у меня во рту не было ни крошки. Даже хлеб так и остался скатанными в пальцах шариками лежать на столе.

— На, поешь. Давай, кому говорю!

Злата развернула один из свертков и протянула мне кусок пирога с брусникой. Кисловатый запах разнесся по избе, и я с опаской, но откусила немного. Живот радостно забурчал, снова толкнулся малыш, и тогда я принялась торопливо жевать.

— Вот и умница. Вот и молодец, — тем временем приговаривала Злата, доставая из корзины последнее.

— Я не понимаю…

— Дура потому что, вот и не понимаешь.

Увидев мой непонимающий взгляд, добавила:

— Любить я тебя не любила, и даже начинать не буду. Но разве дите виновато, что мать глупая баба? Тебе есть надо хорошо, коли дитя скинуть не хочешь. Я знаю. У матери вон — десять их должно быть было. Десять раз понесла, но не доносила. Трое нас осталося: я да брата два. И те сгинули.

— Но я ем. Вон…

Хотела уже показать на полки, что прежде ломились от припасов, но рука дрогнула и не поднялась. Прошли те времена. Теперь никто вместо меня не сходит за колодезной водой. И огород никто не вскопает.

— Мы с девками помогаем другу, кто чем может. А ты дичишься, одна в избе своей сидишь и носа не высунешь. Признавайся, дитя то чье? Богданово ли семя? Али нелюдя пришлого?

— Богданово. Как есть Богданово.

И улыбнулась, чувствуя, как малыш сделал очередной кувырок.

— А коли Богданово, так и помощью бабской не брезгуй. И прокормим, и избу уберем, только доноси. Век обязаны доброту и отвагу помнить его. Коли самому Богдану отплатить не получится, так хоть сына его сбережем.

— А сын ли то?

— А есть ли разница? Дочь ли, сын ли? Все едино. Раз в седмицу приходить буду. Не по любви, но тебе ли разница, чем доброта людская вызвана.

И, взяв корзину, вышла за дверь. А на полу так и остались грязные следы.

* * *

Касьянов день наступил внезапно. В детстве моем бабки говаривали, что не держит земля-матушка отродье Чернобожье, вот и появляется тот редко среди люда обычного. Мужики на них прикрикивали строго. Мол, осерчает Чернобог да сам вместо сына своего на землю ступит. И тогда не раз в несколько лет из дома нос казать страшно будет, но каждый год.

Мало что помнила я из тех разговоров, но одно уяснила крепко-накрепко: нельзя в Касьянов день ни работать, ни на улицу выходить, да и дом пущать, как и в Велесову ночь, никого не следует. Иначе болезни одолеют и тебя, и семью твою, и скотину. А коли совсем ума лишишься да свадьбу в день тот справишь, так и уродится у тебя чудовище, какое только нечисти и отдать на воспитание. Поэтому когда в дверь постучали, я осталась стоять там, где стояла. Ни на шаг к двери не сдвинулась. Но стук повторился. Крепкая дверь заходила ходуном, затрещали петли. Из щели над порогом дохнуло холодом и сквозняком пробежалось по избе, выстуживая углы.

— Открывай, моя маленькая, сладкая моя девочка.

И от этого вкрадчивого голоса пробрало до костей. Холодом. Страхом. Диким. Животным. И снова я боялась не за себя.

Несколько шагов на деревянных ногах. Низ живота каменеет и становится трудно дышать. Открыть — страшно до ужаса. Не открыть — точно потерять то немногое, ради чего так крепко держусь за эту жизнь.

Он смотрит на меня насмешливо. Тонкие губы кривятся в такой знакомой злорадной улыбке. Водянистые глаза касаются взглядом губ, ключиц, опускаются ниже, пока не останавливаются на округлом животе. Миг, — и цепкие пальцы снова смыкаются на горле, заставляя вытянуть шею и оцепенеть.

— Сколько тебе еще носить под сердцем этого ублюдка, Лиззи? Чрево твое теплое, лоно твое мягкое. Я устал делить его с куском мяса, что по недоразумению оказался в тебе. Ошибка моя. Одна моя нечаянная ошибка. И почему я тебе так много позволяю, а?

Большой палец скользит вдоль шеи. Поглаживает. А мне лишь мыслями о Богдане и малыше удается сдерживать тошноту, что поднимается от каждого его касания.

— Отвечай!

Одно движение, и перед глазами мельтешат мушки, а по позвоночнику катится холодный пот. Сквозняк приподнимает подол рубахи и холодит ступни. Я нервно сглатываю, чувствуя каждый костлявый палец Дарена.

— Недолго осталось. После Купалы разродиться должна.

Он отпускает мое горло, и большие руки обхватывают живот. Внутри с громким звоном лопается натянутая струна. Я боюсь этих рук на моем животе. Одинаково боюсь и боли, и ласки, что они могут