Мертвая деревня - Полина Иванова

— Ты любимая. Прежде и после.

Богдан наклонился, чтобы заглянуть в глаза. По сердцу полоснуло этим взглядом — прямым, горячим.

— Ты любимая, и ничто этого уже не изменит.

И я поверила ему. Потому что очень хотелось верить.

А потом Дарен разошелся не на шутку, потому что не было ему преград. Отцы отдавали дочерей, мужья — жен. Кто выменял родных на корову, кто — отдал просто так. И однажды очередь дошла до совсем молоденькой девчушки — дочки Марфы. А Марфа была ведьмой. Уж как просила она, как заклинала… Но в семье мужчина хозяин, даже если ты ведьма. Так и прокляла Марфа Сэтморт.

Богдан умер последним. Я сидела у его кровати на старой мельнице, утирала пот с бледного лица, ловила последние улыбки. А он держал обессиленные руки у меня на животе — малыш толкался в отцовские ладони, упрашивая того держаться, дождаться его.

Но Богдан не дождался. Внутри все заледенело, когда пришлось закрыть веки, под которыми навсегда потух васильковый взгляд. Я опустилась на пол и тихо завыла, пытаясь подавить рыдания. Малыш аккуратно толкнулся и затих. Обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону. В груди жгло так, что хотелось удавиться, но теперь у меня был наш ребенок. Теперь мне нужно было найти силы жить.

Я вытерла соленые щеки, чувствуя, как горчит на губах, и поднялась с пола. Живот заныл, а поясницу скрутило. Накрыв тело Богдана, я подхватила длинный подол и устроилась на подушках у печки — там было тепло. Боль сразу отпустила, но на сердце легче не стало.

— Не увидишь ты отца своего, милый. Не возьмет он тебя никогда на руки, не прокатит на плечах своих. И петушка на ярмарке не купит.

В уголках глаз снова собирались непролитые слезы. Но я запретила себе плакать.

— Я расскажу. Я все расскажу тебе о папке твоем. Ты только родись здоровым, крепким, как он. А уж я тебя любить буду. Уже люблю.

Хоронили Богдана с особым почтением. Все, оставшиеся в живых, помнили, как вступался он за каждую, получая свои неизменные десять ударов розгами. Все надеялись, что минует его проклятие. Не миновало.

— И охота вам, девкам, заморачиваться…

Этот тихий голос я узнала бы из тысячи. Изнутри начала подниматься тошнота, а по венам полился тягучий яд. Была бы змеей — укусила бы. Была бы зверем — растерзала. Но я оставалась просто женщиной.

— Издох, и ладно, не первый, чай. Зато последний.

В ладонь толкнулся малыш, успокаивая. И я задержала дыхание, стараясь расслабиться. Ради него. Девки молчали, но продолжали обряд. Спорить с Дареном боялись. Мое бесстрашие тоже прошло, как только во мне зародилась жизнь. И я должна была ее сберечь, даже если пальцы ломит от желания вцепиться в эту звериную морду, что по ошибке называют лицом. И я берегла.

— А ты, Лиззи, все надеешься выносить этого выродка?

Я сцепила до скрипа зубы, не переставая складывать в домовину дары и поминальную еду. Всех остальных мужиков хоронили как придется — не осталось добрых чувств у девок ни к отцам, ни к женихам, ни к мужьям. Сыновья, слава богам, уехали из Сэтморта раньше, чем на него обрушилась кара. Для Богдана же срубили домовину.

— Маленькая моя и глупая девочка, — холодные пальцы Дарена схватили меня под локоть, и сухие губы коснулись ушей. По телу побежали мурашки. От страха и отвращения. Но я молчала, боясь разозлить его нечаянным словом. — Завтра ты придешь ко мне и будешь моей. Мало в тебе покорности и смирения. Мало. Но это завтра. Сегодня можешь скорбеть. В последний раз.

А потом он ушел. А я гладила живот и тихо молилась, чтобы боги помиловали нас. И просила о смерти Дарена.

Когда он ударил меня в первый раз, я стерпела. Только прикрыла живот и зажмурилась, мысленно продолжая успокаивать малыша. Уже тогда надо было попытаться сбежать, но куда я могла сбежать из собственного дома? Оттуда, где похоронены родители мои и Богдан? Оттуда, где каждая коряга имеет цену и значение? Вот я и осталась. Спряталась в избушке, старательно зализывая раны. А по ночам, стараясь не рыдать, тихим голосом пела колыбельные, чувствуя, как внутри ворочается наш ребенок.

Темна в озере вода,

Лунный свет не серебрится.

Спи, кровиночка моя,

Спи, а я богам молиться

Буду, чтоб ты смог родиться.

Спи, волчонок, крепким сном,

Ветер в окна гулко бьется.

Твой отец в краю чужом,

Там, где солнце не проснется.

И он больше не вернется.

Там потерян след его,

Птица камнем в воду канет,

На крови горит клеймо,

Зверь на лапы припадает.

Спи, пока он нас хранит

И от горя защищает.

А потом Дарен пришел снова. Наступил сапогом мне на грудь, когда я упала, стараясь сбежать от цепких пальцев. Каблук больно впился в кожу, вдавливая ее в ребра, оставляя на ней отметины. И я застыла от страха за свое дитя, ведь если сейчас каблук сдвинется вниз…

— Ты совсем дурная, да?

Голос у Дарена был ласковый, тихий. Не знай я его — могла бы и обмануться сладкими речами, что лились из поганого рта.

— Я же говорил, я же предупреждал. Ты моя, Лиззи, только моя. Нет у тебя ни отца, ни матери, ни мужа. Только я и моя милость. Только я у тебя и есть.

Он опустился передо мной на одно колено и почти нежно провел рукой по щеке вниз, большим пальцем цепляя губы. Я замерла без движения, боясь даже вдохнуть.

— Так почему ты не ценишь моей милости, Лиззи?

Пальцы вдруг резко и грубо вцепились в мой подбородок, пока голос его продолжал литься медом, разъедая ядом все, чего касался.

— Наверно, надо тебя поучить? Научить уму-разуму, послушанию. Да, Лиззи?

И ненавистные руки скользнули ниже. А я лежала ни жива, ни мертва. Не отвечая, не сопротивляясь. Сквозняк морозил поясницу, деревянные половицы занозами вонзались в нежную кожу, пока его ладони продолжали исследовать мое тело на прочность.

Когда он ушел, громко хлопнув дверью, я так и не встала. Сил не было. Живот ныл, бедра немели, а во рту стоял привкус железа. Дарен любил укусами метить свое. Тогда я и решила бежать.

Собрала в корзину еды и пару рубах, закуталась в теплую шубу и, прикрыв на мгновение глаза, попросила удачи и благословения у богов