Мертвая деревня - Полина Иванова

— И правда, умрет, — хрипло выдохнул Дарен. «А я не люблю поломанные игрушки», — шепнул он мне на ухо, прежде чем убрать руки с моего горла.

Рваный судорожный вдох вырвался из груди, когда он, наконец отпустил меня. Горло, передавленное этим чудовищем, горело огнем. Легкие пекло, а тело, покрытое синяками и укусами — нещадно болело. И ненависть моя множилась с каждым вдохом.

— Жертва богам принесена, — он сорвал с моей головы покрывало, обтер им окровавленное тело и бросил на землю. — Да будет земля плодородна!

— Вета? Вета!

Мне не надо было смотреть в сторону, откуда донесся крик. Я и так знала, кто кричит, и не смела поднять глаз. Пересохшие и потрескавшиеся губы мои шевельнулись в прощальном «прости», и мир престал существовать.

И этим вечером перестала существовать Вета. Она умерла.

Дарен сам выбрал мне новое имя. Лиззи. Теперь я стала еще одной надломленной игрушкой в его руках. Вот только я — человек. И я пообещала себе, что он еще ни раз пожалеет о том, что забыл об этом.

Глава 12

Сейчас

Дни тянулись медленно и тоскливо. Морозы ударили внезапно, стекла покрылись тонкой паутинкой льда, а в дверные щели то и дело задувал ледяной ветер.

— Аксинья, накрывай обед, — сказала я, кутаясь в теплый платок.

— Так уже ужинать время. Темень-то на дворе вон какая!

Аксинья, располневшая на моей еде, шустро бросилась к полке с посудой. Пока она сносила на стол тарелки с кашей и выпеченный утром хлеб, я разглядывала ее слезящимися от старости глазами. Совсем слепа стала, но не могла не заметить, как из худого нескладного птенчика Аскинья превратилась в красивую птицу. Все-то в ней было ладно: и фигура, и русые густые волосы, и карие глаза цвета меда. И голос — тягучий, обволакивающий. Мы по вечерам часто садились у растопленной печи и вместе пели, пока за окнами гудел ветер, срывая с деревьев оставшуюся листву.

— Мам Вет, а почему Сэтморт стал проклятым местом? — снова спросила Аксинья, усаживаясь за стол. Почти каждый день она задавала мне один и тот же вопрос, а я все еще не знала, что на него ответить.

— Понимаешь… — решилась я, — сначала люди с опаской принимали то, что предлагал Дарен, а потом словно сами покрылись толстой коркой грязи — было им в радость смотреть на страдания ни в чем не повинных девушек. Те, кто пытался что-то поменять, долго не жили. И только женщины продолжали бороться за своих дочерей, не боясь ни боли, ни смерти.

День, когда все изменилось, мне не забыть никогда.

Горячие капли стекали по стенам горящего дома. С громким треском обвалилась крыша, почернели от копоти стены, а изнутри донесся дикий крик. Вчера вечером еще одна стала мертвой невестой. Отец ее смотрел, не отрываясь, как билась в чужих руках его дочь, стараясь вырваться из цепких пальцев Дарена. Смотрел, и подбадривал его. И судорожно сглатывал всякий раз, как оголялась ее плоть. И только мать рвалась к возвышению — но все было зря. Ее дочь осталась последней нетронутой девушкой. Больше проводить ритуал было не над кем.

И тогда она поклялась, что ни один из тех, кто смотрел и наслаждался чужой болью — не выйдет за пределы Сэтморта. Так же, как больше не выйдет она.

А утром над ее домом взметнулось высокое пламя. Она кричала, стонала, проклинала, но из дома так и не выбежала. И искренняя ее материнская ненависть нашла отклик в сердцах богов. Только каких? Все мужчины, кроме Дарена, слегли и померли в течение месяца. Они обрели покой. А вот нас она обрекла на муки — раз за разом надеяться умереть, но оставаться в живых после любых ран и болезней. В конце концов мы уверовали, что держит нас на этом свете не проклятие любящей матери, а зло, проникшее в каждую клеточку тела после ритуала Дарена. Мать ведь не могла желать дочери такой участи?

— А тот, для которого ты надевала те самые рубахи и сарафаны? — Аксинья кивнула головой в сторону сундука.

— Богдан? Богдан умер одним из последних.

Я улыбнулась, и маленькая слезинка скатилась по щеке.

— Как самый достойный.

— Ты все еще любишь его?

Я прикрыла глаза, вспоминая его хлеб, объятия, нашу первую и последнюю ночь вместе.

— Разве для любви существует время?

— Но как… как ты держишься тогда? — с тихим ужасом промолвила Аксинья, округлив свои огромные глазища.

— Местью.

Уже через седмицу мы готовились встречать повелителя морозов и мрака. Ноги леденели в прохудившихся ботинках, пальцы сводило судорогой от холода, но я, оставив Аксинью в доме, вышла за поленом. Злата с Милой уже тащили огромное бревно к площади. Следом, покрытая снегом, шла Олеся. Иней серебрился на ее серой шали и ресницах. В руках она несла корзину с украшениями.

— Леся, всего хватает? — крикнула я, останавливаясь в паре шагов от тропинки в лесок. Из открытого рта повалил пар.

— Ягоды, ленты, сухоцветы, — отозвалась Олеся, не сбавляя шаг.

— Помощь…

— Иди, Вета, справимся.

Далеко идти не пришлось. Я чуть не упала, споткнувшись о маленькое полено с сучком, напоминающим нос. Словно сами боги подбросили его к моим ногам. Я с кряхтением наклонилась к земле и подняла добычу. А распрямиться уже не смогла. Так и ковыляла до избы по сугробам, прижимая к груди бревнышко.

— Вета!

Аксинья, увидев меня из окна, бросилась на улицу, чтобы помочь, как была — в легкой рубахе и цветастом платке поверх.

— Вот дурная девка! Быстро в дом, я не маленькая, справлюсь.

— Вот именно, ты такая древняя, что у тебя от любого лишнего движения кости посыпаться могут! — Аксинья забрала полено и подхватила меня под руки. — Сегодня ты больше не встанешь с печи. Я сама все сделаю, ты расскажи только.

Я улыбнулась. И сквозили в этой улыбке и радость, и горькая печаль. Однажды в такой же холодный день я потеряла самое дорогое, что только было в моей жизни. Жалко, что жизнь я потерять так и не смогла, как ни пыталась.

— Так что делать?

Ее разрумянившиеся с мороза щеки делали Аксинью еще прекраснее. И я молила богов только об одном: пусть Дарен забудет дорогу к