Мертвая деревня - Полина Иванова

Кузнец не двинулся с места, когда над его дочерью издевались. Он просто зажмурил глаза и заткнул пальцами уши, словно от этого вопли его дочери, отчаянные, умоляющие, становились тише. Я медленно осела на землю, остекленевшим взглядом уставившись на пламя ближайшего костра. В глазах двоилось, потом — затроилось… А по щеке скользнули соленые слезы. Я прикоснулась к ним пальцем — думала, что больше никогда не заплачу.

— Да пустите вы уже меня, ироды! — пробился сквозь пелену знакомый и такой любимый голос. Я подняла голову. Богдан отмахивался сразу от нескольких мужиков, стараясь пробиться к площади.

«Любимый…» — почти беззвучно выдохнули мои губы. Он не успел, но пытался. Единственный — пытался. Зная, что дальше — порка, если не смерть.

— Священный обряд проведен, — выдал Дарен, роняя на промерзлую землю красную от крови рубаху. Злата, сжавшись в комок на лавке, мелко тряслась, то ли от боли, то ли от холода. И никто, никто не бросился ей на помощь. Как и я.

— Держи, — к скамье тенью скользнула Ждана, укутывая Злату в стеганое одеяло. Ее посеревшие волосы упали на обескровленные губы, которые что-то шептали Злате на ухо. Не знаю, что за слова говорила Ждана, но Злата перестала дрожать.

— Богдану — десять плетей, — продолжил Дарен, вытирая руки полотенцем, что предусмотрительно поднес кто-то из деревенских, — и помните — это все ради вашего блага.

А после, скинув полотенце туда же, к рубахе, ушел в свою избу, больше не обращая внимания ни на людей, ни на девушку, которая теперь была готова умереть по-настоящему.

Глава 10

Сейчас

Над круглой чашкой с отбитой ручкой медленно поднимался пар. Ждана ушла, а я вдыхала горячий воздух, прикрыв усталые глаза, и пыталась придумать, что делать дальше. Время Велесовой ночи прошло, теперь из деревни не выйти до Карачуна. Что делать с Аксиньей, где прятать ее? В Сэтморте, где каждый камень говорит с Дареном, от него не спрячешься.

— И что же теперь делать? — вторя моим мыслям, спросила Аксинья.

Она тихо сидела в углу, стараясь не привлекать моего внимания. Словно именно оно было для нее опасно. Глупая, глупая маленькая девочка.

— Сидеть в избе и нос на улицу не показывать. Коли Дарен тебя найдет — делать нечего, выйдешь. А пока побереги честь и жизнь свою. Другой не будет.

— Мне страшно.

— Поверь, тебе есть, чего страшиться.

Голос мой прозвучал грубо, и мне вдруг стало жалко эту девчонку так, словно она была моей дочерью.

— Я костьми лягу, но буду за тебя стоять до последнего.

Аксинья вдруг хихикнула в кулак:

— Костьми. Это потому, что ты старая? — и она засмеялась уже в полный голос.

— В смысле, рассыпаюсь на ходу? — уточнила я, после чего меня тоже одолел хохот. Легкие пылали от недостатка воздуха, а челюсть начало сводить от улыбки, но я продолжала смеяться. И в это мгновение впервые за многие годы почувствовала себя живой. И тогда пообещала себе, что выведу Аксинью из Сэтморта, чего бы мне это ни стоило.

Дарен нашел ее уже через несколько дней. Я возвращалась от Златы с тушкой зайца в руках. Удивительно, но пусть над Сэтмортом не летали птицы, в окрестностях все еще водились зайцы. И мой рот уже наполнялся слюной, когда я представляла, как разделаю его и протушу в горшочке мясо вместе с овощами и пряностями. И уже около крыльца я услышала его — пронзительный испуганный крик.

Заяц упал камнем под ноги, но я, взлетая на крыльцо, этого даже не заметила. Как не заметила и боли в старом теле. Только рассохшиеся ступеньки скрипнули с укором, мол, Вета, беречь себя надо. Кто, если не ты?

— Дарен⁈

Он сидел прямо на обеденном столе и выводил лезвием на дереве витиеватые узоры. Те самые, что не раз вырезал на моем теле. Мертвая деревяшка или живая кожа — ему не было разницы. Все мы для него оставались просто забавой, которая никогда не надоедала.

— Пришла, моя маленькая Лиззи.

Аксинья прижалась спиной к печке и не двигалась. Кажется, даже не дышала. И только ее огромные глазищи сверкали непролитым слезами. Он же встал медленно, подошел и замер, словно змея, готовящаяся к прыжку. Меня снова окатило холодом, и по венам побежал страх.

— Почему ты не сказала, что в клетку залетела новая птичка? Да еще и такая певчая?

— Потому что это не твоя птичка, Дарен.

Слова слетали с языка быстрее, чем я успевала испугаться этих слов. Я знала, что не умру. Он знал, что любимее игрушки ему не найти. Да и как найдешь, если я единственная раз за разом оживала? Оторви руки, ноги, голову — все склеится, зарастет, забудется. А сердце, полное ненависти — останется.

Дарен резко схватил меня за подбородок цепкими пальцами, впиваясь в кожу до синяков — как мне были знакомы эти прикосновения. Хотелось в ответ впиться ногтями ему в лицо, разодрать его до крови и мяса, но я знала: позволю себе вольность — отыграется. И в этот раз не на мне. Поэтому и стояла спокойно, пока бесцветные глаза шарили взглядом по моему лицу в поисках страха и боли.

— В Сэтморте все мое. Ты даже смерти себе позволить не можешь, глупая.

Его ласковые слова змеиным шепотом проникали в уши, заставляя внутренне содрогаться. А он тем временем наклонился ниже, почти касаясь губами впадинки за ухом.

— Все мое. И ты — моя.

Я кинула взгляд на Аксинью, что стояла ни жива, ни мертва, и промолчала. Не стала говорить, что и он не может ни умереть сам, ни меня убить. Пусть, пусть верит в свое всесилие, лишь бы не заметил, не вспомнил, по чью душу пришел в мою избу.

— Птичку покормить и одеть. Я пока не решил, что с ней делать.

Дарен оглянулся, окинул Аксинью взглядом с головы до ног и кивнул каким-то своим мыслям.

— Да, не в моем вкусе. Тощая слишком. Откорми ее, что ли, моя маленькая сладкая Лиззи.

И, оттянув назад мою седую тонкую косу, оставил на дряблой шее прощальный слюнявый поцелуй. И вышел.

— Это… этот… это…

Аксинья кинулась ко мне, захлебываясь в рыданиях, едва за Дареном