Мертвая деревня - Полина Иванова

я подбирала из сундука старые вещи для Аксиньи. Руки касались льняных рубах, которые почти превратились в истлевшие тряпки, сарафанов, потерявших свой яркий цвет, а на глаза набегали слезы. Эти вещи я не надевала с тех самых пор, как потеряла все то, что имела: отца, Богдана, подругу. Синяя лента, лежащая на самом дне, приятно холодила пальцы. Да, та самая, которую я вплетала в волосы для него.

Как-то, уже после встречи у колодца с Богданом, отец заставил меня поехать с ним на ярмарку. Раньше мы со Жданой всегда с радостью отправлялись на телеге в соседнюю деревню. Долгая поездка, крытые лавки с леденцами, лентами и кислыми зелеными яблоками. Шум и гомон толпы. Дружный хохот и громкие крики петухов. Мы любили ярмарки. Теперь же мне совсем не хотелось находиться среди веселящейся толпы.

— Вета, это не обсуждается! Мне надоело смотреть на твое грустное лицо. Съездишь, развеешься. И отцу поможешь. Стар я уже, а товара — полный обоз. Кто распродавать его будет?

И я поехала. Надела самый лучший свой сарафан, повязала волосы той самой лентой, потому что знала — Богдан будет там. В соседнем ряду. Он всегда помогал своему отцу распродавать хлеб, кулебяки, ватрушки и прочую вкусную выпечку. Пусть видит, что не сломлена я. Что до сих пор живу, дышу, хоть и больно делать каждый вдох. Прошел месяц, но горло до сих пор словно сдавливало невидимой удавкой, стоило только подумать о Богдане, представить его васильковые глаза и щербатую улыбку. Я будто не принадлежала себе: всегда, с самого детства — была его. А теперь стала ничейной, и от того не чувствовала в себе сил быть. Так пусть хоть внешне я останусь прежней — так думала я, когда вплетала ленты в косу и выбирала сарафан с самой красивой вышивкой по подолу.

Телега скрипела несмазанными колесами при каждом движении, а я погружалась в сон под ее медленное покачивание. Промозглый ветер заставлял кутаться в теплый пуховый платок, но так было даже уютнее. И я почти забыла, где я и кто я.

А потом телега резко остановилась. В нос ударил запах гари и прелой листвы, а дым разъедал глаза и легкие.

— Вот ироды, — громко ругнулся отец, спрыгивая на землю, — костры жечь в такой-то ветрище удумали!

И, продолжая причитать, пошел с тропинки вглубь леса. Туда, откуда доносился запах. Впрочем, вернулся он скоро.

— Что там?

Я повела плечами и спрятала под платком покрасневший от холода нос. Хотелось уже побыстрее добраться до ярмарки. Теперь я корила себя за то, что не послушалась отца и не надела шубки.

— Да огонь на сухую траву перекинулся. Хорошо, что мимо проезжали, затушил. А то и до деревни добрался бы, разгоревшись не на шутку!

Отец был зол, а потому бурчал себе под нос всю дорогу. И я окончательно проснулась.

Когда мы добрались до соседней деревни, там уже вовсю разворачивали шатры на площади. Огромная, она ни в какое сравнение не шла с нашей. Отец оставил меня сторожить повозки, а сам отправился выбивать место под шатер. Я же глазела по сторонам: здесь я снова на краткий миг стала собой — бойкой, веселой и счастливой. А потом увидела его. И сердце, пропустив удар, окончательно остановилось.

Он стоял, все такой же светлый и красивый, а ему улыбалась она — рыжая незнакомка. Не Ждана. Рыжая что-то сказала, и Богдан рассмеялся и протянул ей кусочек белого хлеба, совсем как мне в наши нередкие короткие встречи. В груди что-то больно укололо, и сердце снова забилось, как пойманный в силки зверь — яростно стремясь наружу. А потом рядом с щербатой улыбкой и васильковыми глазами появились еще одни — похожие как две капли воды друг на друга. И сердце остановилось вновь.

Богдан, наверно, что-то почувствовал, потому что вдруг повернулся ко мне — и наши взгляды встретились. Мне стало трудно дышать. Я попыталась натянуть на лицо улыбку, но, видимо, у меня не вышло. Богдан спрыгнул с телеги и, взлохматив свои волосы цвета ржи, шагнул ко мне. Его двойник обернулся, окинул меня быстрым взглядом с ног до головы, а потом, словно не найдя во мне ничего интересного, снова повернулся к рыжей, обнимая ее за талию и прижимая к себе так крепко, что казалось — она вот-вот сломается. Но рыжая только звонко смеялась и прижималась к нему еще сильнее.

— Это… Это… — слова застревали в горле, и я так и не смогла выдавить из себя ни одного.

— Это мой двоюродный брат и его невеста.

Богдан внимательно смотрел мне в глаза, словно что-то искал в них. В его же я видела лишь пустоту и холод.

— Но вы так похожи…

— Похожи. В детстве нас часто путали, — он провел рукой по волосам, как делал всегда, когда нервничал. И я больше не верила холоду в его глазах.

— Но почему я его никогда не видела?

Я не понимала, что происходит. Мир рушился на моих глазах, пересобирался и снова рушился.

— Мне было три, когда родители Бажена переехали и увезли его с собой. А месяц назад он приехал, чтобы пригласить нас на свадьбу и познакомить с невестой. Да вот, задержался немного, — Богдан неловко усмехнулся, и губы его дрогнули.

— И тогда, у мельницы…

— Был он, — закончил за меня Богдан.

Я закрыла глаза, чувствуя, как пытаются пробиться сквозь веки подступающие слезы. Противно защекотало в носу. Я будто смотрелась в разбитое блюдце, пыталась собрать осколки воедино, но тонкая паутинка никак не хотела зарастать, и мир так и не становился прежним. Расколотое на части уже никогда не станет прежним. И от этой мысли хотелось умереть.

— Но как, откуда я могла знать!

Слезы все-таки хлынули из глаз. Я знала, что выгляжу сейчас глупо, нелепо, жалко. Но мне было все равно. Я потеряла подругу. Я потеряла Богдана. И во всем виновата сама.

— Ты могла просто поверить, — его голос был тихим, — если бы любила, то поверила бы.

И его слова упали камнем между нами.

— Но…

Он не дал мне договорить.

— Вета, без доверия нет любви. Жалко, что я для тебя остался просто соседским мальчиком, который таскает для тебя у отца хлеб.

Он снова грустно усмехнулся. И от этой тихой усмешки мне стало так тоскливо, что захотелось выть в голос.

— Я…