Мертвая деревня - Полина Иванова

дело поднимался вверх, на лицо нежданной гостьи. Ее седые волосы были собраны в неаккуратный пучок, шаль почти сползла с болезненно тощих плеч, а по коже расползлись пигментные пятна. Никто бы сейчас не узнал в ней самую красивую девушку деревни.

— Ждана, но что ты…

Я не успела договорить, как она стремительно влетела внутрь, чуть ли не снося меня с пути. Сквозняк захлопнул дверь, бросив мне напоследок в лицо октябрьской пыли. А Ждана, кинув шаль на скамью, вдруг притянула меня к себе и крепко обняла.

Я словно окаменела. Тело отказывалось повиноваться, и даже руки мои в ответ так и не обхватили бывшую подругу. Несколько десятков лет мы даже не поднимали друг на друга взгляда. Я — от вины, что терзала меня каждое мгновение, каленым железом прожигая насквозь, а Ждана… Раньше я думала, что от ненависти. Но разве ненавистных обнимают так крепко, так жадно, насколько только позволяют старческие руки?

— Я думала, что никогда тебя не прощу, — ее сдавленный шепот разрывал барабанные перепонки, — но когда я поняла, что он с тобой сделал… Что он с тобой делает все это время…

— Погоди.

Я отстранилась, прищурив внимательно глаза. И дураку было понятно, о ком речь. Но разве раньше происходящее не было очевидным? И если нет, то что теперь раскрыло ей глаза? Или кто?

— Кто тебе рассказал?

— Вета, разве это важно? — она виновато улыбнулась и, охнув, присела на лавку. Старость не пощадила и ее.

— Просто я… я не понимаю.

Мысли спутались. Я примостилась рядом с ней, опустив глаза в пол. На душе должно было стать легче, но стало только тяжелее, будто камень, что висел на груди мертвым грузом, потяжелел в несколько раз. Я не заслуживала прощения, и я это знала. А от того рот наливался горечью, а пальцы начали мелко подрагивать.

— Дурочка ты, Вета. — Ждана ласково потрепала меня по щеке, скользнув взглядом по свежим синякам и порезам. — А ведь мы могли бы быть так счастливы… Однако время все стирает, все лечит. А мы остаемся. Наливай чаю, день и ночь будут долгими… Но я не оставлю тебя. Не сегодня.

И сердце, которое я давно считала мертвым, стало оттаивать.

* * *

Ветер разъяренно стучал плохо закрытыми ставнями, бросал листья и пыль в щели, шуршал по крыше дождь. Крупные капли дробили черепицу и просачивались сквозь прохудившуюся крышу, но страшно не было. Я сегодня была не одна.

Ждана, как и в далеком детстве, одним своим присутствием раскрасила мир. И пусть ее рыжая копна давно превратилась в седую паклю, смех ее оставался все таким же заразительным.

— Пойду, пироги по деревне разнесу, — уже обуваясь, сказала я у порога.

— А сами они зайти не могут? Немощные, что ли?

— Знаешь же, что «главное в доме — покой и порядок». И нарушать порядок нельзя. Я быстро.

И я выскользнула за дверь. Холодные капли сразу же полетели за шиворот, заставляя еще больше ссутулиться, а мне вдруг подумалось, что вряд ли я завтра встану с кровати. Мои старые кости не переживут еще одного природного бедствия, пусть и в эту ночь выглядеть я буду как в лучшие свои времена.

Старые покошенные домишки, стоящие вдоль дороги, не подавали признаков жизни. Я в очередной раз вспомнила, как выглядела деревня до того, как в ней появился Дарен. Сейчас же смертью веяло даже от придорожных кустов рябины, чьи ветви алели на пороге каждой избы, мимо которой я проходила, оставляя рядом пирог и горсть пряников. Я знала, что стоит мне отойти подальше, как рассохшиеся двери откроются, из них покажется сморщенная рука, которая заберет сладости, чтобы выставить их вместе с брагой для домового, которого на всю деревню не найдется ни одного. Пока же я рядом — дом так и будет стоять вымершим: никто накануне Велесовой ночи не решится выйти во двор и заговорить с посторонним, будь он даже твоим соседом. Нечисть умеет прикидываться кем угодно, как и мы — уже столько лет прикидываемся людьми.

Я разнесла пироги по деревне, задержавшись на площади. Солнечные часы давно развалились, колодец высох и зарос мхом и плющом, и ничего не напоминало о Сэтморте, который я любила. Разве что сложенные посреди площади ветви для костра. Вот только гореть ли костру в такую дождливую погоду?

Кости снова заныли, и я на подгибающихся ногах направилась к дому. У одного порога только я не оставила пирогов. Нечисть нечисти не боится, пусть и нос высовывать стесняется. И я была искренне благодарна тому, что хотя бы один день и одну ночь я смогу почувствовать себя спокойно.

* * *

Мы взахлеб болтали со Жданой. И не было неловкости, горечь тоже отступила, словно еще совсем недавно не скручивала пальцы и не наполняла рот безысходностью.

— Если бы я только тогда знала… — сорвалось с моих губ отчаянное, пробирающее до дрожи, ровно как и сквозняк, проникающий в избу сквозь дыры в рассохшихся рамах.

— Я не могла тебе рассказать. Даже тебе.

Ждана поправила сползшую с плеч изъеденную молью шаль. А после неловко улыбнулась, словно это она была виновата во всем, не я.

— Я ждала, когда отец даст добро… А если нет… То и говорить не о чем было бы. Я так боялась счастье свое спугнуть… — она запнулась на полуслове.

— А я не дала тебе и шанса на счастье.

Руки мои с силой сжали край стола. Влажное дерево приятно холодило пальцы, остужая жар от горячих щек, что краснотой спускался все ниже и ниже. Волной захлестнуло отвращение к самой себе, и вечер стремительно перестал казаться мне добрым. Я что, правда сижу и как ни в чем не бывало болтаю с той, кому сломала жизнь? Тошнота подобралась к горлу и сжала его в тиски. На лбу выступила испарина, а я снова почувствовала себя будто под водой озера, что и озером-то уже не было.

— Вета, Вета! — чьи-то руки больно вцепились в плечи и затрясли меня. — Дыши, Вета.

— Я…я… — паника накатывала стремительно. И ненависть. Та самая, что долгие десятилетия точила мой разум, пожирала мою душу. Ненависть к себе.

— Ты просто глупая, глупая моя девочка.

И Ждана прижала меня к груди, перебирая ласково мои волосы. Я не слышала, что она шептала, убаюкивая меня легкими покачиваниями. Боль отступала.