Мертвая деревня - Полина Иванова

— Недолго говоришь?

Бережные и мягкие поглаживания. Дарен опускается на колени и касается живота губами. И от этой дикой ласки хочется выть и бежать куда подальше. И я больше не знаю, как удержать дрожь.

Он чувствует ее, и губы снова трогает самодовольная ухмылка. Еще один поцелуй.

— Знаешь, а он бы мог называть меня отцом.

И я так сильно сжимаю зубы, что слышу их скрип. Только молчи, Вета, только молчи. Ради дитя своего молчи. Век воли не видать. И в Нави покоя не видать. Что угодно пусть боги за вину мою с меня спросят, что угодно платой заберут. Лишь бы малыш мой жил да горя не знал.

— Я бы коня ему деревянного подарил. С настоящего высотой. Да преемником своим сделал, когда вырастет.

И что-то во мне окончательно ломается на этих словах.

Рывок, и нож, которым я еще с утра строгала игрушки для малыша, оказывается в моей дрожащей ладони. Но не успеваю сделать ни одного движения, как узловатые пальцы стискивают мои, аккуратно вытаскивая его. А тихий голос успокаивающе бормочет:

— Вот так, девочка. Вот так. Добрый я сегодня. Всегда с тобой добрый. Сам не знаю…

Договорить ему не дала внезапно распахнувшаяся дверь.

Злата, как была, застыла на пороге: со сползшим с головы платком, прилипшими ко лбу влажными волосами, с корзиной в левой руке. Не знаю, что она подумала, когда увидела Дарена, который держал меня за плечи и покачивал убаюкивающими движениями, не переставая поглаживать живот. Снова усомнилась в том, чье семя прорастает во мне, подобно ростку, пробивая сквозь любые невзгоды путь к свету? Или заметила ужас в моих глазах?

— И что ты делаешь здесь, Злата? — обманчиво спокойным голосом начал Дарен. — Или ты не знаешь, что в Касьянов день не следует из дома выходить, дабы беду в дом не привлечь?

— Я…

Она было попятилась, но сама себя остановила, гордо вскинув голову. На какое-то мгновение я увидела перед собой прежнюю Злату. Но вот плечи опять опустились, взгляд потупился. И вместо Златы на пороге моем снова стояла она — мертвая невеста.

— Я для Лиззи еды принесла.

— А у моей маленькой Лиззи что, полки и подпол пустуют?

Он оглядел мою избу и только хмыкнул.

— Даже если и так. Разве это стоит того, чтобы в Касьянов день покидать свою избу? Поголодала бы Лиззи день один, худо бы с того не стало.

Дарен ослабил объятия, и я только-только облегченно выдохнула, понимая, что гнев его позади… Как Злата ответила:

— Так нельзя голодать бабе, коли дитятко под сердцем носит. Так и потерять его недолго.

Хищные пальцы снова сжались на талии, впиваясь в нее до боли. Была бы чуть наивнее — удивилась бы, что тот, кто еще недавно хотел быть отцом моему ребенку, вдруг так злится при одном упоминании о малыше. Но я наивной не была. Знала, что Дарен просто издевается. И знала, что сейчас он опаснее любого зверя.

— Потерять, говоришь?

Он отодвинул меня на расстояние вытянутых рук и внимательно оглядел с головы до ног. И я кожей чувствовала его этот замораживающий взгляд, от которого волоски на теле вставали дыбом.

— Так, может, мне просто запереть тебя на пару дней без еды, маленькая моя? И не будет тогда между нами преград.

Тихий шелестящий голос. Ленивая поступь. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Обманчиво мягкие, нежные движения.

Злата стоит, боясь сделать вдох. Тяжелая корзина оттягивает руку, но на пол Злата ее не ставит. Молчит.

Острая боль, и длинная коса намотана на кулак. Пинок, — и я на коленях. Снова. Злата, уронив корзину, сбегает. И не мне винить ее. Разве когда-то чужая жизнь ценилась больше своей?

Пока он провожает Злату задумчивым взглядом, хватаю со стола нож и прячу за пояс. Пальцы подрагивают, а сердце стучит в ушах, перекрывая любые звуки. Я не знаю, как дальше быть. Как уберечь то единственное, что осталось у меня от Богдана? Больше жизни хочется смотреть в васильковые глаза и перебирать в пальцах волосы цвета ржи, баюкать у груди маленький теплый комочек, что пахнет материнским молоком и свежим хлебом. Рассказывать ему с улыбкой об отце, который рядом был до последнего вдоха. Вместе с наступлением жары с визгами прыгать в прохладные озерные воды, а потом лежать на берегу, глядя на проплывающие мимо облака. Петь колыбельные и дышать, дышать тем, кто стал причиной жить.

Еще один рывок за косу.

Шершавые половицы оставляют на коже белесые полосы, когда Дарен волочет меня по полу на улицу. От его причудливой ласки не осталось ни следа. Снова дикий зверь смотрит его глазами. В них нет ничего, кроме голода. Ни капли разума.

Снег обжигает холодом колени, забивается за шиворот, залепляет глаза, рот, когда от сильного толчка я лечу лицом в сугроб. Косу Дарен не отпускает. Тянет, заставляя запрокинуть голову.

— Отчего не ценишь ты добра моего, Лиззи? Разве зверь я какой? Любимого похоронить дал да смерть его отгоревать, ублюдка твоего не тронул — пущай живет, думаю. А ты за моей спиной его выхаживаешь, откармливаешь. Наверно, и богам за душу его молишься?

Он отпустил косу и присел передо мной на корточки. Испуг и отчаяние затопили сердце, застили разум, и я принялась лихорадочно отползать на брюхе назад, как вшивый пес. Рук, покрасневших от холода, уже не чувствовала. Низ живота превратился в камень, но и этого я не замечала. Только смотрела и смотрела в водянистые глаза без возможности отвести взгляд.

— Неверный ответ.

Слова, словно камень, брошенный в воду. Замираю. Лицо обжигает пощечина.

Невнятный звук вырывается из горла, но я терплю.

Терплю, когда Дарен опускается рядом в снег и, переворачивая меня на спину, впивается мокрым поцелуем в губы. От остервенелых укусов губы трескаются до крови. Соленой. Терпкой. Металлической. Ему нравится.

Терплю, когда снег под ладонями начинает таять, превращаясь в мерзкую кашицу.

Терплю, когда глухой стон в ухо поднимает волну тошноты, что прокатывается по всему телу. Когда стылые пальцы ныряют под ворот рубахи. Когда губы опускаются ниже…

Но стоит Дарену снова с какой-то необъяснимой, неестественной нежностью прижаться губами к животу, в котором еще теплится жизнь — и под ребрами разгорается жгучая ненависть.

Ладонь ныряет под пояс, а нож взлетает вверх.

Хотела бы я вырезать Дарену сердце, скормить его птицам. Раскидать косточки по лесу, чтобы ни на этом, ни на том