Мертвая деревня - Полина Иванова

подруги, прижимая руку, покрытую старческими пятнами, к груди. С каждым днем там все сильнее кололо. И казалось, что вот-вот сердце остановится. И прежде рада была бы, а теперь уговаривала его подождать еще немножко, потерпеть. И оно нехотя, но билось.

— Страшно ей, Вета. Ребенок еще Аксинья наша. Не будь строга к ней. Потерпи.

— Ярила Вешний скоро. Прощаться нам скоро и надеяться, что никогда больше не свидимся. А мне и памяти останется на пару седмиц. И целая седмица — о том, как сидела она за печкой и глазами своими озерами злобно зыркала.

От улыбки морщины на лице Жданы стали еще отчетливее и глубже. Она уселась напротив и принялась перебирать крупу. Пальцы, скрюченные от старости, двигались по-привычному быстро. Направо — хорошие зернышки, налево — шелуха.

— Обида моя к тебе десятилетиями проходила. Дай ей еще время.

— Сколько⁈ Разве осталось оно еще, время это? Скоро росу собирать на Ярилин день да поле распахивать. Праздник плодородия да мужской силы — лучший день для обряда. И надо Аксинью вывести до того, как Дарен решит наконец-то обзавестись новой невестой.

— Так и выведем. Не о том беспокоишься, Вета.

Я накрыла полотенцем тесто и поставила его подниматься. Руки, покрытые мукой, пахли кислой закваской. И я знала — лучше хлеба в Сэтморте уже не будет. Потому что меня учил его печь Богдан.

— А о чем мне еще беспокоиться?

Ждана оторвала взгляд от крупы и, подперев щеку кулаком, внимательно посмотрела на меня. Из приоткрытых ставень дохнуло теплым ветром. Теперь, когда Аксинья не разговаривала со мной, я часто выходила по вечерам на крыльцо, садилась на нагретые за день ступеньки и старалась вдохнуть полной грудью. Слева постоянно кололо, и сделать глубокий вдох не получалось. Но вслушиваясь в стрекот первых сверчков, я медленно расслаблялась и снова начинала верить в лучшее. Не для себя — для той, что который месяц таит обиду. Мое лучшее осталось в той жизни, что уже никогда не сбудется, как и болото не превратится снова в чистое озеро. Как колодец снова водой не наполнится, а колышек на солнечных часах не срастется поломанными половинками.

— О том, как жить дальше будешь. Дарен прощал тебе многое, сама говорила. Но этого… Этого не простит.

— Нам ли страшиться того, что не избежать? Смерти жажду сама, но знаю, что не умру. А боли… Боли я давно уже не боюсь. Устала бояться.

Ждана вздрогнула, несколько крупинок упало на пол:

— Он умеет быть жестоким.

— Я знаю, — губы улыбнулись, однако глаза остались холодны и спокойны. — Но самую большую боль в жизни своей я уже пережила. А тело… Над ним одним лишь Дарен и властен.

— Может, мне тогда остаться? — вдруг раздался из-за спины тихий, шелестящий голос.

Аксинья, про которую мы забыли, вышла из-за печки и теперь смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами, теребя подол рубахи. Сегодня она заговорила со мной впервые с Касьянова дня.

— Я не отдам тебя ему.

Слова, словно камни, упали между нами. Я сделала шаг навстречу. И теперь оставалось ждать, примет ли Аксинья мою помощь. Поверит ли в нее.

Все эти полтора месяца, пока снег превращался в зеленые ростки, а солнце начинало жарить все сильнее, я изо всех сил держала Дарена подальше от своей избы. Сама прогуливалась до того, что было когда-то озером, хотя суставы ныли, а стопы сводило судорогой от долгой ходьбы. Несколько раз приносила пироги к мельнице и нарочито выказывала недовольство, но оставалась, когда Дарен хотел моего присутствия рядом. А он хотел всегда. Лезвие больше не скользило в танце по моей коже, но губы все еще оставляли на теле липкие влажные следы. И Дарену было не важно, что телу этому вот-вот рассыпаться прахом по земле. Словно он, глядя на седые тонкие волосы и сгорбленную спину, все еще видел пред собою молодую зеленоглазую девицу. Я делала все, что могла, чтобы Дарен не вспоминал про маленькую наивную пташку, притаившуюся в моем доме. И то ли у меня получалось, то ли Дарен оказался хитер, но ни слова о ней с самого Касьянового дня так и не прозвучало.

— Он убьет тебя.

Аксинья всхлипнула и кинулась мне на грудь. Тонкое девичье тело сотрясалось от рыданий, а я гладила свою пташку по волосам и счастливо улыбалась.

— С твоим появлением в жизни моей снова возник смысл. Мне не страшна смерть, ты же знаешь. Лишь бы хотя бы тебя уберечь. Чтобы глаза-озера твои плакали только от радости, а в сердце память о нас добрая сохранилась.

— Я никогда не забуду вас.

Мы со Жданой переглянулись и одновременно на миг прикрыли глаза, словно договариваясь между собой. Теперь я не боялась Ярилы Вешнего. Теперь я его ждала.

* * *

Рано поутру, не успев даже умыться, мы втроем ринулись к невспаханному еще полю. На краю его валялся чей-то заранее принесенный плуг. Капельки росы призывно блестели на травинках, звали к себе. Каждый в Сэтморте знал — покатайся по утренней росе в Ярилин день, и жизненной силы да здоровья тебе прибавится.

— Ой как хорошо, как дышится!

Аксинья раскинула руки по сторонам и зажмурилась довольно, как кошка, подставляя лицо первым лучам. Мы со Жданой лежали рядом. Молодые, красивые. Рыжие пряди ее переплелись с моими русыми, а ладонь ее крепко держала мою. Две подруженьки, разделившие долю нелегкую. Две реки, что судьбинушка в одну слила. Только вот воды одной чистые, у второй же — гнилью перепачканные. Да не делают различия боги, ни одну к себе да не приберут. Да и солнце светит обеим одинаково.

— Оставь прошлое в прошлом, Вета, — вдруг тихо сказала Ждана, словно мысли мои прочитала. Кроме Аксиньи, только она одна и звала меня прежним именем. Напоминая о том, кем я была когда-то. Не давая забыть о том, кем я стала.

— Когда тяжесть грехов к земле тянет…

Договорить не успела. Меня прервало громкое мычание.

— Что…

Я подскочила с земли. Молодое тело словно только и ждало этого. Ноги мягко спружинили, голова не закружилась. Ждана встала следом.

Прямо на нас шло небольшое стадо коров.

— Это буренушки? Ждана, скажи, мне не чудится?

Аксинья переводила со Жданы на меня непонимающий взгляд, а мы смотрели на коров широко распахнутыми глазами. Как на чудо.

— Это же просто коровы!

— Нет, птичка моя,