Мертвая деревня - Полина Иванова

— Скажи это, маленькая моя.

Сухие потрескавшиеся губы коснулись безвольной ладони. И мои губы раздвинула насмешливая улыбка. О да, я скажу это.

— Ты хуже нежити, Дарен. И я каждый день молю богов о том, чтобы сдохнуть и никогда больше не видеть твоего лица.

Рука, сжимающая мою, дернулась, но не отпустила. Я почти наяву услышала, как хрустнули пальцы. И улыбка стала шире. Кажется, впервые со смерти моего малыша я почувствовала себя живой.

— Десять ударов, Лиззи. До крови. И если повезет, то уже сегодня боги проникнутся твоими мольбами. Но я бы на это не рассчитывал.

— Да, мой Хозяин. Как вам угодно, мой Хозяин.

Язвительный тон заставляет его скрежетать зубами. А я счастлива настолько, насколько только могу. И если боги не хотят даровать мне смерть, я сделаю все, чтобы и Дарен молил богов о ней. Каждый миг, что носит его эта земля.

Злата задирает мою рубаху, и обнаженной кожи неприятно касается весенний прохладный ветерок. Свистящий звук. Спину обжигает первый удар. Я стискиваю челюсти, стараясь не заорать. Но сиплый стон все равно вырывается из глотки, когда второй удар обрушивается на мою спину.

Дарен стоит рядом и не отрывает взгляда от моего тела. Губы растянуты в ухмылке, но глаза — лед. Такие же бледные и пустые. Следы от розг пульсируют от боли. Губы искусаны до крови… Но Злата не останавливается. И Дарен, подав ей знак повременить, опускается передо мной на колени. Так, словно преклоняется перед моей стойкостью.

— Скажи это, Лиззи. Скажи, что ты моя. Что мне решать, грустить тебе или веселиться. Что я выбираю за тебя.

Он прикасается губами к виску и пальцами зарывается в мои волосы.

— Скажи, что если я повелю жить, то ты будешь жить.

Я молчу. Лучше вытерпеть сотни ударов розгами, чем отдать ему право скорбеть по утраченному дитя. Это моя жизнь. Мой ребенок. Мое горе.

Я молчу, но он читает это в моих глазах.

В его взгляде вспыхивает понимание. Принятие. И злость.

— Продолжай.

И новый удар сотрясает мое тело, почти отправляя душу за грань.

До избы меня проводить никто не подошел. То ли не решился, то ли ненависть была настолько сильна, что вид окровавленной спины, прикрытой рубахой, не вызвал и капли сочувствия.

Поднявшись по ступенькам, рухнула на лавку спиной кверху. Понимала, что надо набрать воды в ушат, принести ее в дом, чтобы отмочить рубаху, которая, пропитавшись кровью, прилипла к коже и причиняла боль при каждом движении. Но ноги дрожали от накатывающей слабости, а раны горели огнем.

Когда сквозь ставни начал пробиваться красноватый отсвет заката, дверь со скрипом распахнулась. Сквозь подступающий жар вгляделась в нежданного гостя. Перед глазами двоилось, но эту худощавую фигуру и копну рыжих волос с ранней проседью я не могла спутать ни с какими другими.

— За что он так с тобой?

Она опустилась рядом на колени и прохладной рукой утерла пот с моего лба.

— Не важно. Я позабочусь о тебе.

В те редкие мгновения, что я выныривала из забытья, моя прежняя подруженька всегда оказывалась рядом. В хорошо натопленной избе уютно трещала печка, пахло травяными настоями и мазями — терпкими, с медовой сладостью и пряной горчинкой. Я слушала ласковую речь, открывала рот для ложки с похлебкой, сухими губами припадала к кувшину с водой и снова проваливалась в беспамятство.

В себя я пришла резко. Просто однажды открыла глаза и не почувствовала ничего, кроме слабости. Даже спину больше не жгло. Аккуратно приподнявшись, коснулась ее руками — пальцы нащупали десять заживших рубцов. Криво усмехнулась. Душа вся в рубцах давно, теперь и тело ей под стать.

Жданы в избе не было, как не было и любого намека на то, что она здесь когда-то находилась. Печка стояла холодная, стол — пустой. И пахло даже как раньше — одиночеством.

— Наверное, привиделось.

Сказала, и сама себе не поверила. Разве без чужой заботы смогла бы я выжить? Если бы никто не кормил, не поил, не обрабатывал раны? Но чтобы пришла та, кого в одночасье лишила я права на счастье? В это душа моя поверить тоже была не в силах.

Аккуратно спустив ноги на пол, медленными шаркающими шажками подошла к кувшину с водой. Тошнота, поднявшаяся к горлу, заставила подумать о еде. На печи заметила горшочек. Приподняла крышку и обмерла, чувствуя, как закипают на глазах жгучие слезы. Он доверху был наполнен кашей.

Рот затопило слюной, и я, схватив деревянную отцовскую ложку, принялась, не жуя, глотать кашу. Вместе с кашей глотала и нечаянные, виноватые слезы. Теперь я точно знала, что должна выжить. Выжить, чтобы отомстить за весь Сэтморт.

И когда Дарен будет гнить заживо, я окажусь с ним рядом, деля и вину, и наказание. Но только лишь я одна.

Ждану я увидела на рассвете в Ярилин день. Она стояла красивая, в белой рубахе до пят. Раннее солнце бликами рассыпалось по огненным волосам, серебрилось в седых прядях. А Ждана упала на распаханное поле и покатилась по нему, собирая рубахой и волосами комья земли, зеленые травинки сорняков и росу с них. Я, шумно выдохнув, покатилась следом за ней.

Когда мы оказались рядом, раскинула руки в стороны и, зажмурившись от страха, сказала:

— Спасибо, что выходила.

Ждана окинула меня недоуменным взглядом, фыркнула, как кошка, и бросила в ответ:

— Не знаю, о чем ты. И, пожалуйста, никогда больше не заговаривай со мной.

Когда она, сломанная, но не сломленная, уходила с поля, высоко подняв голову, солнце все так же целовало пряди ее волос. А я сидела посреди распаханной земли в мокрой грязной рубахе и онемевшими губами шептала молитвы. За Богдана и моего малыша. За Ждану. И за Сэтморт.

Но боги в который раз меня не услышали.

Глава 18

Сейчас

Вместо веселого заливистого смеха дом мой теперь наполняла тягучая напряженная тишина. Ждана продолжала хлопотать по дому, я — печь для Дарена хлеб да пироги. И только Аксинья, съежившись, сидела за печкой, почти не показываясь. Она осунулась и снова стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Даже щеки спали, четче обозначились скулы. А на любые слова и вопросы в ответ звучало молчание. Тяжелое. Давящее.

— Перед многими виновата я, Ждана. Но разве и перед ней провинилась? — раз за разом спрашивала у