Варфоломеевская ночь - Алекс Мартинсон

были верить в то, что приказ к избиению исходил от короля. Господь даровал королю карающий меч, и именно его дозволение (или вера в данное им дозволение) развязало народное насилие. Буржон утверждает обратное, ибо, по его мнению, эта преданность королю не согласуется с сознательным попранием королевского авторитета, на котором он создает «восстание» Варфоломеевской ночи.

Наконец, Буржону не удается обосновать свое главное обвинение парижской буржуазии в восстании против короны. События и действия, описанные в его книгах и статьях, не создают убедительного образа города, охваченного мятежом против королевской власти, не говоря уже о восстании, которое должно стоять «в одном ряду с 1588, 1648, 1789 гг.». Ясных свидетельств того, что кто-либо усматривал в деяниях Варфоломеевской ночи – убийстве гугенотов – способ политического или экономического воздействия на короля, просто не существует.

Более того, доверие читателей не может не быть ослаблено постоянными утверждениями Буржона, будто он обладает каким-то средством, позволяющим отделить истину от фантазии. Лишь он сам (и те, кто согласен с его мастерским рассказом) может определить, какие фразы в том или ином документе правдивы, а какие намеренно фальсифицированы, чтобы сбить нас со следа. Именно такова его «расшифровка» «Истории» Жака Огюста де Ту.

Поскольку доказательства в поддержку его теории восстания столь слабы, Буржон то и дело говорит о всеобщем умолчании, о грандиозном заговоре в целях сокрытия правды с участием Парламента, городских чинов и буржуазных хронистов. Выходит, что чем меньше у нас доказательств какой-либо теории, тем более ей надлежит доверять. Я могла бы серьезнее отнестись к доказательствам «по умолчанию», если бы Жан Луи Буржон объяснил, зачем кому-то понадобилось утаивать сей факт, коль скоро 1572 г. стал таким триумфом буржуазии над короной. К чему замалчивать эту победу вместо того, чтобы ее превозносить? Каковы же тогда выгоды победоносной буржуазии от подобного триумфа?

Трагедия Варфоломеевской ночи кроется не в некоем воображаемом восстании против короля. Она кроется, как уже давно признано, в совместной ответственности тех, кто задумал, молчаливо одобрил или не смог положить конец избиению гугенотов. Я защищала парижскую буржуазию от крайних нападок Буржона, но я ни в коем случае не снимаю с нее доли ответственности за убийства. Как я писала в книге «Под крестом», «когда городской совет распорядился о вызове милиции, он вольно или невольно стал соучастником преступлений Варфоломеевской ночи. Когда Парламент без возражений принял утверждение короля, что он дал приказ к бойне, судебные магистраты также сделались сообщниками». Эти действия сами по себе равносильны «предательству элиты», ибо они предавали установленный порядок общего христианского блага, покоившийся на законах. Нет необходимости выдвигать еще одно обвинение в недоказанном и недоказуемом предательстве по отношению к королю.

Дени Крузе

Монархическая власть и таинство смысла: сообщение о варфоломеевской резне

В работе «Варфоломеевская ночь. Погубленная мечта Ренессанса» я исходил из следующей гипотезы: чтобы понять, почему смогла произойти историческая аномия, каковую представляет собой Варфоломеевская ночь, следует предположить, что существовала особая идеологическая конструкция французской монархии эпохи Ренессанса, конструкция, основа которой была неоплатонической и которая, вступив в фазу расцвета в правление Франциска I, достигла своего апогея во времена Екатерины Медичи и ее сыновей.

Если исходить из того, что анализ исторических эпох осуществляется путем предварительного выдвижения философско-политических систем, которые среди прочих причин лежали в основе происхождения событий, то королевский идеал того времени есть идеал монарха, посвященного в тайну pia philosophia, обретаемую с помощью системы наук, дающих знание того, «…что для понимания всех остальных людей закрыто». Все науки в таком случае призваны способствовать приведению в систему таинственной власти, которой, как считается, наделен и которую хранит лишь монарх: астрология, музыка, математика, риторика, история и т.д. Такая власть, опираясь на антропологическое видение человека как микрокосма Бога и Вселенной, исходит из того, что познание есть источник самопознания и что знать самого себя означает познать Бога, жить в полноте божественного в себе.

Хороший государь, раз он знает все и, следовательно, справедлив, есть воплощенное благоразумие, он отвергает все, что могло бы возбудить или породить человеческие страсти и отдалить людей от вечного блаженства. Он не должен никогда выдавать своих помыслов, и в то же время ему подобает прислушиваться к советам самых достойных и опытных своих подданных. Власть – это власть тайны, неизвестности. И представляется ключевой сентенция Жана Гелуиса дю Тийяра в «Зерцале христианского государя» 1566 г., когда он советует «запечатать свой секрет». Карлу IX этот образ короля-философа был преподан по Платону, которого он изучал, и очевидно, что главную роль в преобразовании этого дискурса совершенного государя в поступки и в практику сыграл королевский наставник Жак Амио.

Подобная неоплатоническая царственность знания, однако, не была лишь педагогическим образом, фикцией воображаемого. Она нашла также свое иконографическое воплощение в работе Антуана Карона, выполненной вскоре после смерти Генриха II и имевшей целью отождествить Екатерину Медичи с царицей Артемисией Карийской, вдовой царя Мавсола, известной как попечительница сына, которому она дала поистине универсальное воспитание. Эта же неоплатоническая идея прочитывается, возможно, в девизе Екатерины Медичи Spes in arduis и в девизе Карла IX Pietas et justifia, но прежде всего она чувствовалась в поддержке Екатериной Медичи и ее сыном политики согласия, проводимой канцлером де Л’Опиталем. Она проявлялась также в основании по инициативе самого Карла IX Академии музыки и поэзии, имевшей целью через воссоздание утраченных жанров античности заставить звучать в низших сферах осязаемого мира произведения, которые, соединяя мелодию и стихи, позволили бы бороться против варварства и хаоса, помогая людям услышать гармонию и давая им таким образом представление о духовной Красоте, управляющей Вселенной. Отсюда первый вывод: власть мыслит себя при Карле IX как сила, чья цель не война, но мир, сила любви в духе Марсилио Фичино, проявлявшейся как господство согласия между людьми.

Во-вторых. Королевская власть тайны и неоплатонической Любви, творящая «революцию», преобразующую мир, абсолютно противоречит замыслу Варфоломеевской ночи. Резня выглядит противной смыслу той воображаемой истории, которую выстраивает власть, надеясь на наступление Золотого века, ожидаемого после хаоса войн и гражданских страстей. Карл IX называл Сен-Жерменский мир «своим договором и своим миром», и он считал его божественной милостью, призванной помочь королю объединить вчерашних противников в гражданском согласии, обеспечив возврат к религиозному единству. Вся его деятельность была в тот период направлена на сохранение согласия вопреки недоверию обеих религиозных партий. Мир, который он настойчиво защищал, должен был привести к изгнанию насилия с поля политической и религиозной деятельности, и очевидно, что свадьба Маргариты Валуа и Генриха Наваррского 18 августа 1572 г. стала итогом долгой королевской работы, направленной на прочное примирение мятежных религиозных группировок. Политическое деяние, определяемое самой Екатериной Медичи как дело «доброты и человечности», предстает в виде искусной игры, где были распределены роли между королем и его матерью: Карл IX поддерживает план гугенотов по вторжению во Фландрию против Испании в то время, как его мать этому противится. Это не помешало отказаться от воинственного плана в результате искусных манипуляций на совете 9 и 10 августа. Королевская свадьба, ненадолго задержанная смертью Жанны д’Альбре, происходит 18 августа в соответствии с церемониалом, предусматривавшим, что группы католиков и гугенотов будут идти навстречу друг другу, в точности следуя драматургии гармоничного слияния противоположностей; а также сообразно тому, на что, как считали, указывало расположение планет. Свадьба, без сомнения, являлась чем-то большим, чем просто укреплением мира путем политического альянса. Ритуальное бракосочетание принца-гугенота и принцессы-католички, без сомнения, отсылало к воображаемому