Край - Гэ Фэй

повязками на руках стоят в первом ряду и, улыбаясь, смотрят на меня. Я очень хотел сказать что-то важное, но все сильнее волновался, а потому не мог подобрать ни слова, и лица студенток начали медленно вытягиваться, первоначальное ожидание постепенно превращалось в разочарование и злость, тонкие брови, похожие на ивовые листики, поползли вверх, и мое отражение в стеклах очков девушек повергло меня в ужас.

В этот момент на сцену выскочил молодой человек с шарфом на шее и с серьезным видом начал задавать мне вопросы.

– Офицер, вы ненавидите японцев, не так ли?

– Конечно, я ненавижу их! – немедленно отозвался я.

– Тогда почему вы ничего не говорите?

– А что говорить-то?

Из толпы раздался взрыв хохота.

– Да он предатель! – крикнул кто-то.

– Долой предателя!

У меня дрожали ноги. Из-за плохого обеспечения обмундирование наших солдат и офицеров было слишком легким, и сейчас под дождем, на холодном ветру, меня охватил такой озноб, что унять его никак не получалось. Чем больше я нервничал, тем сильнее меня трясло, и со стороны могло показаться, что я и правда замышляю что-то недоброе. Потом я и сам задумался, уж не предатель ли я, будто действительно совершил что-то недостойное.

Наши войска, двигаясь на юг, остановились на берегу неширокой реки. Вестовой привез известие о падении Шанхая. Он сообщил, что от наших войск до японских позиций менее трех дней пути. От усталости, вызванной долгим переходом, вестовой потерял сознание, как только закончил говорить, и его рыжий конь зафырчал, стуча копытом по темно-коричневой земле.

Была середина зимы – то моросил дождь, то светило солнце. На широкой равнине на противоположном берегу реки притаилась полуразрушенная деревня – это и была Дунъи. Однако вместо того чтобы войти в деревню, мы разбили лагерь на берегу. Вскоре мы получили приказ держать оборону в этом районе, чтобы помешать японцам атаковать Нанкин. Через день к нам присоединились войска, выведенные из-под Шанхая и от реки Сучжоухэ. Это сразу утроило нашу численность.

Через несколько дней стало известно, что Нанкин готов держать оборону и выставить войска вдоль линии Чжэньцзян, Гаоцзы и Люхэ, чтобы обеспечить свою безопасность. Командование фронтом возложили на генерала Тан Шэнчжи.

Эта новость стабилизировала обстановку в армии и сделала Тан Шэнчжи героем, перед которым военнослужащие слепо преклонялись. Месяц спустя, когда я, тяжело раненный, лежал на мельнице в деревне Дунъи, я узнал, что Тан Шэнчжи бежал в Сюйчжоу на поезде сразу после битвы за Нанкин, и у меня перед глазами возникла картинка: вот генерал ведет своих солдат на штурм высокой городской стены.

На этой голой, безлюдной равнине мы не могли найти никаких укрытий и были вынуждены рыть окопы. К началу битвы работа была завершена лишь наполовину.

В то утро костры в лагере еще горели, потому что окрестности заволокло густым туманом. Мы сидели у софоры и собирались завтракать. Старший повар в полотняном фартуке, держа в руке деревянный черпак, подошел к кипевшему на огне котлу, чтобы раздать нам кашу, – и вдруг застыл на месте. Его глаза широко распахнулись, он шагнул вперед и рухнул на землю. Раздался свист пуль, рассекавших холодный воздух, несколько пуль пробили котел, и каша, булькавшая в нем, потекла через образовавшиеся дырки.

Японцы начали наступление. Мы бросились в окопы, но в туманной серой мгле ничего нельзя было разглядеть. Когда из-за деревьев поднялось солнце, а туман в пролесках окончательно рассеялся, мы увидели на горизонте распростертых на земле японских солдат. Они лежали плотной массой, а подкрепление продолжало прибывать к ним непрерывным потоком.

После полудня японцы предприняли первую атаку. Под прикрытием артиллерийского огня они, скрючившись в три погибели, шаг за шагом приближались к нашим позициям. Вереница лошадей двигалась по полю, их копыта скользили – ночью прошел дождь. Над нами проносились взрывные волны, а пули, градом сыпавшиеся на нас, жужжали, как пчелы. В воздухе одновременно ощущались запахи дыма, гари, земли, запах утренней свежести и солнечное тепло.

Один солдат рядом со мной дрожал, как от озноба, и что-то непрерывно бормотал себе под нос. За все время он не сделал ни единого выстрела, только ползал по окопу от укрытия к укрытию, и наконец на него обратил внимание командир дивизии, который наблюдал за противником в бинокль. Не говоря ни слова, командир подошел к солдату и выстрелил ему в живот – солдат упал на колени и обхватил руками ноги командира.

Трусость солдата взбесила командира, и он отдал приказ защищать позиции до последней капли крови. Я осознал, что ужас приближающейся смерти страшнее, чем сама смерть. На войне смерть может настигнуть тебя в любую секунду – я это понимал, но меня все равно охватила дрожь, потому что я с самого начала не был готов умереть именно в этот момент, под теплыми лучами полуденного солнца.

Атака японцев продолжалась до глубокой ночи. Снова пошел дождь со снегом, и красноватое пламя от артиллерийских выстрелов освещало косые струи дождя. Наша оборона начала давать сбои.

Я отстреливался и отступал по холодной равнине, пока не оказался у кромки бататового поля возле реки. Из-за ила и грязи поле превратилось в сплошную жижу. И тут мне показалось, что я получил сильнейший удар камнем по ноге. В глазах у меня потемнело, потом я увидел яркую вспышку, а за ней последовала черная, как вороново крыло, тьма. Звуки выстрелов постепенно затихали и становились все более и более далекими. На мгновение, когда я упал на землю, мне почудилось, что в небе порхают миллионы летучих мышей. И я вспомнил, что давно не ходил по-большому…

Я лежал в зарослях батата, цепляясь за остатки сознания. Я слышал, как надо мной проносились лошади, а мимо текла бурлящая река. Казалось, я плыву по поверхности воды, срываюсь с порогов, водные растения, камни, щепки царапают мою кожу, а тело постепенно тонет в стремительном потоке. До меня доносились обрывки каких-то разговоров, люди перешептывались, голос одного из них был похож на голос Чжун Юэлоу, но при этом он напоминал мне голос отца, а еще больше – мой собственный голос.

Я открыл рот, чтобы крикнуть, но не смог издать ни звука. Не знаю, сколько прошло времени, но мне показалось, что к полю, держа в руках факелы, идут японцы и темные шкуры их лошадей блестят в свете костров. Моя голова промокла, может быть, начался сильный дождь, а может быть, какой-то японец или кто-то еще помочился мне на голову.

Очнулся я в середине следующего дня. Пурпурно-красные лучи солнца слепили глаза, и в этом зареве у меня возникло смутное видение,