Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

Тимура – Джахангир и Мираншах; после смерти Джахангира его жен и его имущество Тимур отдал другому своему сыну – Мираншаху. Улугбек с Ибрагим-Султаном оба родились от Шахруха, родились в одном и том же году, почти в одно время, но от разных матерей: Улугбек от Гаухар-Шад-ага, джагатайки, дочери Гияс-аддина Тархана – ее предок спас жизнь Чингиз-хана, и весь род ее чванился этой заслугой, – а Ибрагим-Султан родился не от жены, от наложницы, персидской царевны, красавицы, которую старая царица Сарай-Мульк-ханым называла не по имени, а кличкой Перстенек. Были у Тимура внуки и от его сына Омар-Шейха – восемнадцатилетний Пир-Мухаммед, тезка старшего брата, и пятнадцатилетний Искандер, названный в честь Александра Македонского, о чем Искандер часто напоминал не только сверстникам, но и вельможам, когда удавалось к слову сказать: «Мой тезка-македонец». Даже Султан-Хусейна, внука от одной из своих дочерей, Тимур растил у себя.

Для деда все они были родными внуками, и среди них Тимур отдыхал, ради них напрягал свои силы для новых походов, для новых завоеваний, расширяя землю, чтобы внукам его было просторно среди ее богатств и раздолий.

Дед строго следил за царевичами, малейшую их ссору кропотливо разбирал сам. Он хотел, чтобы все они стали сильными владыками больших и славных стран, разных областей, но единого государства, словно возможно разделить себя на несколько частей, разбросать самого себя по разным странам, а в нужный час вновь слагаться в единое тело, грозно вставать прежним, могучим, вечным хозяином мира – Тимуром.

Царевичи стояли под персиками, и Улугбек любопытствовал:

– Откуда же вы знаете? Ведь сегодня двоим отрубили головы за то, что они ничего не сказали.

– Наоборот, им отрубили головы, чтобы они ничего не сказали.

– Не понимаю.

– Ведь кожи у дедушки!

– Но воровали эти злодеи! – возразил Улугбек.

– Если б воровали они, кожи были бы у них, а ведь кожи у дедушки!

– Тогда за что же их убили?

– Не убили, а наказали. Сабля знал такое, чего простому человеку не надо знать. Чтобы не болтал, его сперва заперли, но потом его надо было куда-то деть! К тому же надо было всему базару показать, что ворам у нас нет пощады, а где взять воров?

– А другой?

– Тоже мог наболтать лишнего: его впотьмах прихватили вместе с кожами.

В разговор вмешался Ибрагим:

– Лицо у этого Сабли было очень глупым.

Улугбек засмеялся:

– Неизвестно, как бы ты сам выглядел на его месте.

– Не знаю: в нашем роду еще никто не умирал от сабли.

– А дядя?

– Дядю Омар-Шейха курды убили не саблей, а пронзили стрелой.

Мухаммед-Султан, опасаясь соком персика закапать халат, вытянул вперед длинную шею и губами стаскивал с персика кожицу. Стоя так, он подтвердил:

– Это правда: пробили стрелой.

Тем временем Тимур, сидя в небольшой зале, спрашивал своего казначея:

– Запасов войску надолго хватит?

– Индийских?

– Всех.

– Взятого из Индии до осени вполне хватит.

– Всех, спрашиваю! Всех! – закричал Тимур, раздраженный, что казначей его амир Курбан не отвечает прямо.

– До осени!.. – оробев, бормотал амир.

– Где же годовой запас?

– Войск слишком много.

– Не твое дело, сколько; их столько, сколько мне надо! Где годовой запас?

– Я берусь прокормить до весны…

– Не ты кормишь, я кормлю. Твое дело беречь, когда тебе велели беречь. Где запас?

– Все цело! Все цело! – пятясь, бормотал амир, видя, как Тимур встает, глядя в упор, куда-то между его глазами. – Пускай проверят. Все цело!

– Взять! – крикнул Тимур, и слово это сверкнуло, как сабля, над головой амира Курбана, и на мгновенье Курбан замер, сомневаясь: не отсек ли ему голову Тимур.

А Тимур уже говорил твердым, негромким, но далеко слышным голосом:

– Эй, Эгам-Берды-хан! Проверь все склады. Чтоб завтра знать счет каждому зерну, каждому лоскуту, чего сколько и где что лежит. И оружие проверить, и все припасы. Пускай люди считают хоть ночь напролет: я отсюда не уеду, пока не сосчитаете всего. А этого Курбана не выпускать. Пускай ждет, чем свет кончится. Ступайте!

К вечеру Тимур устал.

Он полежал в небольшой зале с дверями, открытыми в сад. Младшие царевичи, ходившие смотреть лошадей, проходили под деревьями.

Он подозвал мальчиков и отпустил:

– Поезжайте-ка домой. Надо вам доехать, пока не стемнело. Возьмите охрану покрепче: мало ли что случается в дороге.

Сам редко брал большую охрану, но внуков рачительно берег, опасался за каждого.

Когда мальчики ушли, приказал:

– Приведите ко мне армянина.

– Кожевенника?

– Был кожевенник, а кем будет, увидим.

Пушок за эти немногие дни не раз переходил от светлых надежд к черному отчаянию.

Он расхаживал по всему двору в спустившихся толстых чулках, забывая надеть туфли; в халате, накинутом на плечи, нечесаный, не понимая, ждать ли, что кожи найдутся, или ждать уже нечего. Оставалось, как бродяге, идти пешком в Бухару, где торговали знакомые армяне, земляки, просить их помощи. Но когда идти и как? Ночью – сожрут шакалы. Ему казалось, что шакалы с их плачущим воем неодолимы. Многими опасностями пренебрегал, а шакалов очень боялся. Днем – идти жарко: жару он привык пережидать в холодке…

Мусульмане, считавшие предосудительным выражение горя, ибо все происходит по божьей воле, пренебрежительно отнеслись к Пушку: надлежит покориться судьбе, а не хвататься за волосы – как себя за волосы ни тяни, голову из беды не вытянешь.

Армяне, уважавшие удачливых, изворотливых людей, стыдились за Пушка, в столь неприглядном виде представлявшего армянское купечество.

Больше никто не шел к нему ни с искренним сочувствием, ни с вежливым утешением.

И вдруг, уже перед вечером, на постоялый двор вошел царский скороход с повелением Пушку незамедлительно явиться в Синий дворец.

– Нашлись кожи? – очнулся Пушок.

– Приказано звать вас, почтеннейший. Зачем и к кому, знать не приказано.

Предшествуемый скороходом, перед которым расступался весь базар, сопровождаемый тремя джагатайскими воинами для охраны, Пушок последовал в Синий дворец.

Его провели через опустелые гулкие залы, и армянин, переступив страшный порог, обомлел и замер у двери.

– Ты что же, в Самарканде гнилье думал сбыть? – крикнул Тимур.

– Виноват, великий владыка!

– Я берегу Самарканд, чтоб тут дрянью торговали? А?

– Но часть хорошей была… – Однако Пушок увидел глаза Тимура и добавил: – Часть, правда, залежалась.

– Залежалась! И пускай бы лежала в Бухаре. В Трапезунд бы вез, в Багдад, там торгуй, твое дело. А ты норовил меня обмануть! А?

– Виноват, великий владыка! Откуда же я мог знать, что вы сами захотите их купить.

Голова Тимура отшатнулась.

– Я? Купить? И не думал. О другом речь: нельзя на самаркандский базар гнилье везти. Слух пойдет, худая слава пойдет по свету о самаркандских товарах. Ты подумал об этом? Ты чужеземец, тебе все равно. А мне не все равно: я тут. Вот о чем тебе говорят.

Пушок робко