Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

– Недоброе дело вы делаете, сыны мои! Звери – такие же живые существа, как и мы. И стрелять их следует ровно столько, сколько необходимо человеку для его нужд. Иначе охота становится грехом. Ступайте по домам, и пусть в этом году ваши стрелы больше не окрашиваются кровью невинных животных!

Черная обида запала в сердца мергенов. Не поняли они, что добро не делают жестокостью. Сочли аульчан неблагодарными.

Но не только обида тронула их холодные сердца. Слишком много похвал своей меткости довелось им услышать, и стрельба по животным уже успела стать их страстью. А жестокое сердце – плохая узда для страсти.

Наутро не стало в ауле мергенов. Сели они на коней и уехали куда глаза глядят. Страсть убивать гнала их все дальше и дальше от родных мест, вслед за животными и птицами, которых могли настичь их меткие стрелы. Все живое на их пути настигала смерть. Не было у охотников жалости ни к самкам, ждавшим потомства, ни к их детенышам. Охотники не подбирали добычу. Они скакали вслед новым жертвам. Густо усеяли степь трупы животных и птиц. Наступила весна, пригрело солнце – и понесся над горами и долинами зловонный запах гниения.

Не стало зверью житья от жестоких мергенов. Опустели норы и берлоги, гнезда и пещеры. Не слышно стало пения птиц и плеска рыб в озерах. Мертвая тишина воцарилась на Земле.

Взмолились тогда звери и птицы, оставшиеся в живых и попрятавшиеся в глубоких норах, Всевышнему:

– Спаси нас! Избавь от жестоких охотников, иначе никого из нас не останется на Земле.

Внял Всевышний их мольбе. Превратил он жестокосердных мергенов в сурков.

– Не хотели жить на Земле по-человечески – живите в темных норах и питайтесь кореньями!

– Вот такая история, сынки. Чему она учит – не убивайте живность напрасно. Есть еда на сегодня, и достаточно. Вы иногда только из охотничьего азарта бьете сурков. Да, их жир полезен от простуд. В голодные годы и мясо их пригодно. Но вы же слышали – этих охотников Всевышний превратил в сурков. И также в каждой животине есть свой дух, душа. Думайте об этом, прежде чем стрелять и убивать…

4

Разные бывали встречи у Бикбая в этих поездках, но одна запомнилась надолго. У уютного вечернего костра сидел незнакомый парень, который не вступал в общие беседы, а, развернувшись всем телом к свету костра, читал книгу. Откуда у работника отца такой грамотный бедняк? Бикбай толкнул в бок самого старшего табунщика и спросил:

– Откуда у вас такой грамотей завелся?

– А-а-а-а, этот. Да это Сабит, сын Мукана, недавно к нам подрядился. Из младшего жуза он, рода Сибан, племени Керей. Толк в работе знает, трудяга. Сиротой вырос, совсем маленьким был, когда его родители покинули этот мир. Наработался за всю жизнь, надо же как-то жить, ни пристанища, ни родных у него не осталось. А грамоте муллой обучен. Чудной он, как только отработает свое, нет чтобы, как все, на бок завалиться да храпеть, так нет: он сразу за книгу. С нами редко разговаривает, все читает и что-то карябает карандашиком на листочках, даже от еды отмахивается – лишь бы почитать. Что в этих книгах интересного, разве ж они человека прокормят? Чудной он, одно слово чудной! Но его только домбра может оторвать от книг этих. Как только наши заиграют – отложит свою книгу, закроет глаза и слушает, и слезы на глазах. Одно слово – чудной, не наш какой-то!

Эта характеристика пришлого работника еще больше возбудила к нему интерес мальчика Бикбая. Выбрав удобный момент, он подсел к Сабиту и равнодушным голосом спросил:

– Что это ты читаешь? Смотрю – все свежую баранину лопают и радуются, а ты за книгой?

На что Сабит, неторопливо повернув голову, нехотя ответил:

– А-а-а, это ты – сын бая Есмагамбета. Какое дело байскому сынку до нас – его бедных работников?

– Ну почему же, я только начинаю осваивать грамоту, но мне это скучно, я лучше на коня да в степи. Поэтому мне интересно – чем тебя так книга привлекает, ты от нее и не отрываешься.

Но тогда Сабит не счел нужным вступать в разговоры с мальчишкой. Во всем его поведении, жестах, в выражении глаз читалось неприятие. Натерпелся он за сиротскую жизнь унижений от богатеньких да чванливых сородичей.

Сблизиться с этим «чудным» помог Бикбаю случай. Как-то к вечеру Сабит не вернулся в становище чабанов и табунщиков. Стадо, которое он пас, прибившись к остальным, вернулось, а его нет. Махнули на него рукой, мол, наверное, где-то сидит в тенечке да, забыв про все на свете, книжку свою читает. Что с чудного возьмешь, вернется. Но вот уже все, поужинав, опять приладились у костра слушать разные истории да хохмы, а его все нет. Тогда Бикбай, не седлая своего коня, уже пущенного на ночной выпас, надел на него уздечку и охлюпком поехал в сторону, указанную старшим табунщиком.

Уже темнело. На западе, лишь едва освещая степь, тлела прощальная узкая полоска зарева уходящего дня. Похолодало. Бикбай, отъехав на приличное расстояние от становища, когда костер был едва различим в синем полумраке, стал кричать: «Саби-и-и-ит, Сабит-ага-а-а-а, ты где-е-е-е?» Время от времени, останавливая лошадь, слушал. Когда костерок почти исчез из вида и стало совсем страшно, он услышал стоны и слабый всхрип – то ли вскрик, то ли плач.

Подъехав на эти звуки, Бикбай в темноте едва различил полулежащего «чудного». Оказалось, перепрыгивая через небольшую, прорытую весенними талыми водами канавку, тот подвернул ногу и совсем не мог идти. Кое-как Сабит с помощью не слишком сильного мальчика влез на лошадь, и Бикбай повел ее под уздцы к едва различимому в темноте огоньку становища.

После этого Бикбай много времени стал проводить с «грамотеем» Сабитом, освобожденным от работы до выздоровления. Благодарный Сабит проникся уважением к смелому мальчику, хоть и байскому сынку, и они стали много беседовать. Чудной грамотей стал ему рассказывать обо всем, что вычитал в книгах.

– Бикбай, а какого ты года рождения?

– Говорят, что я родился в год Мыши.

– В год Мыши? Так я тоже родился в этот год. Значит, я старше тебя на двенадцать лет! Это хорошо, год Мыши – это начало нашего календаря. А знаешь, откуда этот календарь?

– Нет, мне еще никто не рассказывал.

– Тогда слушай. В нашем казахском летоисчислении годы объединяются в мушель. Мушель состоит из двенадцати лет. Каждый год носит название какого-нибудь