Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— Не смею произнести священного имени, — пробормотал изменник.

— Какого имени?

— Священного имени царицы.

Ирод задрожал.

— Говори, негодяй! — крикнул он. — Или вместе с мечом проглотишь свой гнусный язык.

— Не царица, великий царь... Нет, от имени царицы презренный евнух, черный Куш, подговаривал меня отравить твою священную особу... Я ему не поверил: великая царица не помыслит на жизнь своего царственного супруга. Это презренный черный Куш взводит на нее клевету... Его подкупила ревнивая египтянка, Клеопатра, которая, говорят, из ревности выколола глаза на портрете царицы.

— Хорошо, — сказал Ирод с бурей в душе, — я велю допросить черного Куша под пыткой, если он откажется сознаться в своем преступлении на очной ставке с тобой. Иди!

Увидав после того Рамзеса, приказав ему все приготовить в опочивальне для омовения с дороги и позвать немедленно Соема, Ирод прошел прямо в опочивальню.

Едва он умылся и переоделся, как вошел Соем. На лице его был написан смертный страх, но Ирод, сам полный тревоги и злобы, не заметил этого. Дело в том, что обиженный Иродом, перед отъездом к Октавиану и уверенный, что на Родосе Ирода ждет смерть, Соем все открыл Мариамме и Александре, поклявшись им, что рука его, несмотря на грозный приказ царя, на них не поднимется.

— Тебе ничего не известно о заговоре на мою жизнь? — спросил Ирод, едва вошел Соем.

— Я первый донес бы об этом царю, — отвечал последний.

— Так знай же: сейчас виночерпий Кохаб донес мне, будто евнух царицы, черный Куш, от имени Мариаммы уговаривал его, Кохаба, отравить меня. Как вел себя евнух в Александрионе?

— Как самый верный слуга царицы, — отвечал Соем.

— А царица?

— Царица часто плакала о детях и несколько раз посылала своего евнуха в Масаду наведываться о здоровье царевичей, а потом приказывала ему рассказывать о них: ведь черный Куш почти вынянчил царевичей, как когда-то нянчил и маленькую Мариамму-царевну, ныне твою супругу, да хранит ее Бог!

— Хорошо... Так ты дай прежде очную ставку Кохабу с черным Кушем, а если последний будет запираться, допроси его под пыткой и сегодня же доложи мне обо всем.

Обвиненный, однако, ни в чем не сознался. На очной ставке с Кохабом он горячо обвинял последнего в клевете, призывал во свидетельство своей невинности и невинности Мариаммы всех богов Египта и Нубии, и Бога Израилева, и всех богов Востока. Наконец его подвергли жесточайшим пыткам, но и тут он ничего не сказал.

— Пусть сгниет во мне язык мой, если я скажу вам что-либо ко вреду моей царицы! — воскликнул он, наконец не выдержав мучений. — Одному царю я скажу все.

Ирод велел привести его к себе. Весь в крови предстал пред своим мучителем полуживой страдалец.

— Что ты хотел сказать мне о твоей царице? — спросил Ирод, выслав всех от себя.

— О, царь! Вспомни, как тебя любила маленькая Мариамма, — с плачем проговорил допрашиваемый.

Слова эти удивили Ирода. Действительно, Мариамма когда-то любила его детской любовью. Потом она переменилась к нему с того рокового дня, когда он грозился распять на кресте все население Иерусалима. Теперь ему казалось, что она никогда его не любила. И вдруг этот жалкий старик, этот окровавленный черный Куш напомнил ему блаженную молодость, маленькую Мариамму, которая не по-детски страстно ласкалась к нему, нежно обнимала его шею своими маленькими ручками...

— Она никогда не любила меня, — мрачно сказал он.

— О, царь! Вспомни только, когда ты, играя с нею во дворце, молодым принцем, изображал из себя Кира, царя персидского, Мариамма, которой было тогда лет шесть, представляла из себя Томириссу, царицу скифских амазонок... Я изображал ее боевого коня и, стоя на четвереньках, ржал по-лошадиному, а Мариамма сидела на мне с луком и стрелами... А раби Элеазар также был конем, твоим конем, и также ползал на четвереньках и ржал... Ты сидел на нем и вызывал на бой Томириссу... Мариамма пустила в тебя стрелу... ты упал, притворился мертвым... Мариамма бросилась к тебе, ты был без движения, казался бледным. О, как рыдала тогда бедненькая Мариамма, думая, что ты мертв...

Ирод сидел безмолвно, опустив голову. Лицо его судорожно подергивалось.

— Да, я помню это, — сказал он со вздохом.

— А потом, когда ты открыл глаза, как страстно она целовала тебя от радости, что ты живой, — продолжал старый евнух. — Или, помнишь, ты был Давидом, а раби Элеазар Голиафом, с львиной шкурой на плечах...

— Голиаф старался схватить и увести в плен Мариамму, которая пряталась за меня, а ты поражал пращью Голиафа, и Мариамма радостно хлопала ручками и говорила, целуя тебя: «О, мой Давид! Мой милый Давид!» Без тебя она жить не могла... Каждое утро, бывало, спрашивает: «Черный Куш! Когда же придет мой Ирод?»

Музыкой для Ирода звучали эти слова старого евнуха. Чем-то светлым, невинным веяло от этих воспоминаний, от этого невозвратно умчавшегося прошлого... Тогда Ирод был счастлив... На душе его, на совести не было ни капли крови, ни одной язвины на сердце... Его любили, любила эта самая Мариамма... А теперь? Слава, власть, дружба великих людей, и ни одного любящего сердца.

Ирод почувствовал, как что-то теплое упало ему на руку. То были слезы.

— О, царь! И это невинное существо, эту Мариамму ты приказал Соему убить! — продолжал старый евнух.

Ирод вскочил как ужаленный. Куда девались его слезы, теплота размягченного воспоминаниями сердца! Бешеная ревность снова закипела в его душе. Как всякий ревнивец, он тотчас же вообразил, что, пользуясь пребыванием в Александрионе и его отсутствием, Мариамма изменила ему для Соема. Так вот как сохранил его тайну льстивый слуга царя! Вот кому доверил он свою похотливую жену! Недаром Кипра говорила, что эта лицемерка так похотлива...

Соема он даже не допустил к себе на глаза, а, отпустив черного Куша, приказал позвать пытавшего его палача, велел немедленно отрубить голову Соему и труп его бросить в подземный тайник, где, по словам Соема, белели обглоданные крысами кости Иосифа, мужа коварной Саломеи.

В тот же день Ирод созвал семейный совет: мать Кипру, брата Ферора и сестру Саломею. На семейном совете Мариамма осуждена была на смерть, хотя казнь решено было отложить, а до того времени положено было заточить царицу в одну из царских темниц. Против этого восстал злой демон семейства Ирода — Саломея.

— Что скажет народ, когда узнает, что последняя дочь Асмонеев живою заточена в тюрьму? — возражала она. — Я уверена, что народ восстанет, чтобы освободить ее. Вспомните прием народом ее брата Аристовула в храме на празднике «кущей».