Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Государя вынудили говоруны! – безапелляционно перебил до черноты загорелый широкоплечий капитан. – Вся эта орава болтунов…

– Вы монархист?

– Я стал монархистом. Да, да, господа, стал, поскольку раньше им не был. Я с четырнадцатого в окопах, в неразберихе и бессмысленной кровище – какой уж тут, к дьяволу, монархизм! Но когда все вдруг поползло, когда все мои старания, кровь и пот моих солдатиков коту под хвост, когда вот это… – капитан потыкал большим пальцем за плечо, в вагонный гам. – Все по-иному воспринимается, все. И не я один, заметьте: у нас на Юго-Западном большинство офицеров опамятовалось, да, боюсь, поздненько.

– В монархическое стойло вам народ уже не загнать, – с ноткой торжества произнес прапорщик недавнего университетского прошлого. – Весь этот гомон, грохот, вся толкотня эта и неразбериха совсем не оттого, что царя скинули, а оттого, что матушка Россия наша на иные рельсы переходит. На демократические рельсы мы с вами перебираемся именно в данный момент истории, а на стрелках всегда трясет и качает. Трясет и качает неустойчивые элементы общества, но все образуется, как только Учредительное собрание изберет законную власть.

– Учредительное собрание? Окстись, прапор! Ратовать за него – значит ратовать за сборище говорунов со всей Руси святой. Хрен редьки не слаще.

– Но позвольте, капитан, Временное правительство в рекордно короткий срок так скомпрометировало себя, что ни один истинно русский патриот…

– Лабазник ваш истинно русский патриот. Лабазник!

– Я думаю, господа, что Россия и в самом деле не созрела до восприятия демократии, – сказал явно призванный из запаса ротмистр. – Ни до введения ее сверху, ни до понимания ее снизу. Восприятия как гражданской необходимости, я имею в виду.

– Вспомните, господа, что говорил незабвенный штабс-капитан Лебядкин: «Россия есть игра природы, но не ума», – вставил свое слово полный, добродушнейшего вида военный чиновник. – Как в воду глядел Федор Михайлович. Как в воду!

– Сожалею, что поздненько ввели расстрелы на фронте, да, сожалею! – заглушил всех хриплый басок капитана.

– Россия страхом живет и по-заморскому жить не умеет. Ее запугать надо, тогда она вывезет.

– Нонсенс, капитан, – поморщился прапорщик.

– Чего-о? Да вы историю вспомните: кого мы в ней возлюбили? Либерала Александра Первого? Реформатора Александра Второго? Нет-с, Ивана Васильевича Грозного с Петром Первым – вот наш русский образец идеального монарха. И сейчас нам прежде всего необходим вождь, но поскольку среди Романовых такового что-то пока не видно, временно создадим офицерского императора.

– Корнилова, что ли? – Полковник поморщился. – Россией управлять нужно не только кнутом и даже не только пряником, сколько идеей. И чем фантастичнее идея, тем больше шансов, что за нею пойдут, как шли за Разиным или за Пугачевым. А Корнилов какую идею предложит? Подъем на час позже? Солдафон Лавр Георгиевич, солдафон, а не утопист. А нужен – утопист.

– Утопить Россию в утопии! – засмеялся прапорщик. – Неплохая мысль, полковник, но что воспоследствует?

– Пардон, господа, вынужден отлучиться, – пробормотал капитан. – Жрем чего ни попадя, из сортиров не вылезаем, а туда же – философствуем!

С этими словами он вышел из купе, предварительно долго высматривая кого-то в коридоре, набитом солдатами. Прапорщик снова засмеялся (что-то в нем было неисправимо студенческое):

– Послабление в России всегда воспринимается буквально…

Его слова перекрыли крик, шум, топот сапог. С грохотом откатилась дверь, в купе ввалился красный, смертельно перепуганный капитан. Кое-как защелкнул дверь на замок, трясущимися руками вытащил револьвер.

– К оружию, господа!

В дверь ломились. Стучали кулаками, глухо били прикладами, нажимали тяжелыми плечами. Дверь дрожала и прогибалась под напором яростной солдатской толпы.

– Открывай! Стрелять будем! Открывай!

– Не открывайте! – кричал капитан, забившись в самый темный угол.

Грохнуло три выстрела. Стреляли вверх, предупреждая, что шутить не намерены; пули, пробив дверь, ушли в потолок.

– Открывай! Гранатой рванем!

– Откройте, – тихо сказал побледневший чиновник.

– Откройте, господин полковник. Может, из уважения к вашему возрасту…

– Не надо! – выкрикнул капитан.

– Дерьмо! – выругался полковник. – Неужто русское офицерство и вправду под Мукденом осталось?.. – Он решительно распахнул дверь, выкрикнул в набитый солдатами коридор: – Тихо! Я командир пехотного полка полковник Егоров! Я с первого дня на позициях, восемь орденов и шесть ранений! Тихо! Требую объяснить!..

– Я капитана узнал, капитана! – закричал смуглый маленький солдатик. – Он двоих с нашей роты самолично расстрелял, самолично! Даниленко ему фамилия, Даниленко!

– Вы Даниленко? – спросил ротмистр забившегося за него капитана.

Капитан промолчал, но как офицеры, так и солдаты одинаково поняли его молчание.

– А, гад!

– Братцы, нельзя же без суда! – сбившись с единственно верного сейчас тона, забормотал полковник, ошарашенный не столько, может быть, самим обвинением, сколько молчанием капитана. – Нельзя так, братцы, успокойтесь…

– Ах, братцы?! – завопило, заорало, заматерилось кругом, угрожающе защелкали ружейные затворы. – Выдай его нам, коли братец, выдай! Бей их всех! Бей! Заодно они, хватит, попили кровушки…

На полковника нажали, вдавили в купе. И все поняли, что еще мгновение – и озверевшая толпа расстреляет их в упор. Все поняли, но что следует сделать, сообразил только Старшов. Он доселе молчал, предаваясь воспоминаниям об отпуске, но именно в этот миг осознал, что только он один в состоянии успокоить толпу.

– Стой! – Он рванул из кобуры револьвер, пальнул в потолок. – Я член Армейского совета выборных и председатель полкового комитета солдатских депутатов. Вот мои документы.

Он передал мандаты. Их уважительно брали, внимательно и непременно вслух прочитывали, передавали дальше для ознакомления. В вагоне вдруг стало тихо.

– Документ верный, и сам ты, гражданин депутат, тоже вроде человек верный, – сказал увешанный медалями унтер, возвращая бумаги поручику. – Почему же расстрельщика не выдаешь?

– Не могу допустить самосуда, мне такого не простят ни солдаты мои, ни моя совесть. На следующей станции у меня пересадка, и я обещаю препроводить капитана в комендатуру для выяснения всех обстоятельств. Извольте сдать мне оружие, капитан.

Последовала пауза, протяженность которой Леонид отсчитал гулкими ударами собственного сердца. Солдатам нельзя было давать опомниться, а глупый, перепуганный капитан, обмерев, тянул, тянул…

– Извольте сдать оружие! – резко выкрикнул поручик. – Или я прикажу взять его у вас…

Протянул руку в угол, почувствовал в ладони тяжелую ребристую рукоятку и с трудом сдержал вздох облегчения…

4

Солдаты, погомонив, ушли. Полковник осторожно прикрыл дверь купе, сказал, избегая взгляда:

– Благодарю, поручик. Овладели обстановкой, спасли пятерку русских офицеров.

Офицеров в купе было шестеро, но полковник Старшова к ним не причислял. Леонид отметил это механически, никак не прореагировав.

– Отдай револьвер, поручик, – с глухой угрозой проворчал капитан Даниленко. – Слышишь?

– Чтобы нас вместе с тобой растерзали солдаты? – тоже на «ты» спросил Старшов.

– Вы же, капитан, в