Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Мужеством простых воев одержана победа на Неве-реке, но победа над ярлом Биргером совсем не означает победы над королевством Шведским. Великий Новгород — кусок лакомый, от таких не отказываются и после того, как обожглись. И если на западе стоит Псков и иные крепости, то север наш ничем не прикрыт. А на юге — татары, чудом не ворвавшиеся в новгородские пределы. Значит, надо строить добрые опоры на севере. Надо думать о завтрашнем дне, о безопасности внуков своих и о могуществе Новгорода. Это стоит денег, больших денег, и вы, господа Великого Новгорода, должны их дать. И не подаянием, кому сколько не жалко, а налогом на имущество каждого.

Княжеская речь была выслушана со вниманием и в тишине, но тишина эта стала мёртвой, как только Александр замолчал. И зависла над пирующими столами.

— Дадут они, как же, — громко сказал Миша Пру-шанин. — Для них калита куда как родины дороже.

— А ты, Мишка, хоть полгривны заработал? — ехидно спросили с дальнего стола.

— Миша славу вечную заработал, — громко сказал Гаврила Олексич. — И слава его потяжелыпе всех ваших гривен, вместе взятых.

— Ты чужие гривны не считай.

— Не с руки нам с Западом ссориться…

— Новгород нашим богатством стоит и стоять будет.

— Верно! Откупимся, коль чего не так сойдётся… Шум нарастал, в нем уже глохли отдельные слова, голоса крепчали, но Александр молчал, темнея лицом. И сидел, уронив на стол могучие руки, кулаком валившие наземь быка.

— А куда казна Биргера подевалась? Неужто поверим, будто он без неё приходил.

— Вот ты, князь Невский, на неё крепости и строй…

Александр резко выпрямился, отшвырнул кресло. Обвёл столы суровым взглядом, и шум сразу стих.

— Если Совет господ не изыщет денег на строительство укреплений, я отъеду из Господина Великого Новгорода!

И быстро вышел из Грановитой палаты.

2

Успокоился князь только к ночи. Ходил по палатам, распугивая челядь, и только Александра решалась к нему подступиться:

— Отдохни, не терзай себя.

— А ты чего за мной, как тень, бродишь? В тягостях ведь, о младенце подумай.

— Ты пока мой младенец. Ложись, я тебе песенку спою…

Наконец князь послушался. Лёг, и Александра прилегла рядом. Ласкала, тихо пела колыбельную, и Невский под утро задремал.

А утром, ещё до трапезы, пришли Ярун и Чогдар. Так и не уснувшей Александре осторожно доложили о них, и к ранним посетителям вышла она, запретив будить мужа. Гости низко поклонились, и Ярун сказал:

— Здравствуй, княгинюшка. Знаем, что не ко времени, но сердце не на месте. Как он-то? Уснул хоть немного?

— К рассвету только и задремал. Садитесь, гости дорогие. Не завтракали, поди? Сейчас распоряжусь.

Княгиня вышла, а гости сели. Тишина стояла, будто челядь по-мышиному по всем переходам перебегала. А потом вдруг раздались хозяйские шаги, и в палату вошёл Александр.

— Здравствуй, князь Александр Ярославич Невский, — торжественно сказал Ярун. — Разбудили мы тебя все-таки.

— Мономах завещал с солнцем вставать. Чем пир кончился?

— Не знаем, мы все вслед за тобой ушли.

— Миша Прушанин половину бояр переколотил, — усмехнулся Чогдар. — А Васька Буслай — вторую половину. Повязать пришлось да в поруб сунуть за буйство.

— Олексич вытащит, — улыбнулся Невский. — Хотел сегодня же к отцу ехать, чтобы о битве рассказать: он такие рассказы любит. Да не могу после вчерашнего. Дожать боярство надо, деньги из них выдавить! Придётся вам во Владимир поспешать, дядьки мои.

Вошла княгиня Александра. Склонилась в лёгком поклоне:

— Прошу к столу, гости дорогие.

Ярун с Чогдаром выехали через два дня. В битве они не участвовали, но поскольку были людьми ответственными, то старательно расспросили всех, в том числе и отпущенного на свободу Мишу. А Новгород гудел то ли с перепою, то ли прослышав, что боярство умудрилось обидеть на пиру победителя шведов. Гудел, но пока ещё не дрался.

Выехали после полуденного сна, когда спала жара. От охраны, а тем паче от слуг отказались, хотя князь советовал не пренебрегать высоким своим положением.

— Мы — воины, Ярославич. Сами управимся.

Управились. Но не так просто, как рассчитывали.

Переночевали в роще на попонах, положив под головы седла. Встали с зарёю, перекусили, заседлали коней и сразу же тронулись в путь, поспешая к великому князю. И ещё до обеда быстро и как-то очень бесшумно были окружены татарским отрядом в два десятка всадников.

— За меч не хватайся, — тихо сказал Чогдар. — Говорить буду я.

Говорил он спокойно и коротко, а кончилось тем, что им пришлось ехать совсем в иную сторону в татарском окружении. Правда, держались татары вежливо, хоть и насторожённо, но сути это не меняло.

— Говорят, что без разрешения начальника отпустить не могут, — пояснил Чогдар.

Ярун промолчал. Он полностью доверял своему побратиму, понимая, что в создавшемся положении Чогдару удобнее вести переговоры, но был встревожен. В конце концов не выдержал:

— Неужто набег?

— Сказали, что посланы переписывать мужское население.

— Опять ясак?

— Хуже. Для пополнения армии.

Наконец прибыли на берег реки, где горели костры, паслись рассёдланные кони и стояла юрта. Воины, сидевшие у костров, особого внимания на них не обратили, а доставивший их командир разъезда, спешившись, прошёл в юрту А они продолжали сидеть в сёдлах, пока из юрты не появился все тот же командир и что-то крикнул.

— В юрту зовёт, — сказал Чогдар, спешиваясь.

Прошли в юрту. Сидевший в ней худощавый татарин чиновничьего вида строго нахмурился и что-то сказал. Командир разъезда, сложив на груди руки, что-то виновато забормотал, и тут вдруг Чогдар, отстранив его, шагнул к чиновнику, закричав гневно и грозно. Чиновник мгновенно вскочил, виновато залопотал, кланяясь в пояс. Чогдар указал ему место у порога, чиновник тотчас же просеменил туда, а Чогдар спокойно уселся на его войлок.

— Садись рядом, анда. Он посмел сказать мне, монголу, что я должен встать перед ним на колени.

Все сразу же прояснилось, Чогдар и Ярун вдруг сделались высокочтимыми почётными гостями. Им, кланяясь в пояс, подносил кумыс сам тощий чиновник, а его воины уже разделывали барашка.

— Он прибыл переписывать всех мужчин, годных для войны, — сказал Чогдар. — Это плохо, потому что призванных бросают в наступление, первыми.

—