Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— А! Только я хочу сам видеть его казнь... Вы обещаете влить в меня столько силы, чтобы я сам мог убить своего преступного сына? — обратился он к врачам.

— Обещаем, царь.

Он махнул рукой, чтобы все вышли, и закрыл глаза. В болезненном мозгу его, как в разбитом вдребезги зеркале, беспорядочно отражались картины прошлого, лица, события, где действительность перепутывалась с бредом... Раби Элеазар, где он? Где его белый голубь?.. Парфяне съели голубка... А тот голубок, что выпал из гнезда?.. Иудея выпала из гнезда, а я ее поднял... а она меня ненавидит... Будь же ты проклята!.. Где же раби Элеазар?.. А! Я велел Соему убить его... не води Мариамму и Аристовула, маленьких, к гробницам пророков... с того дня она и возненавидела меня. Соем сказал... Меня тогда судил синедрион... Меня! Ирода! Вот я вас!.. Это иудеи точат мое тело... иудеи — черви! Громи Рим, Мессала, громи за Ирода... А где тот яд, что я нашел в рукоятке меча Малиха? Его выпил египтянин? Нет, египтянин выпил свой яд... Вот бы мне такого, разом смерть!.. Нет, я не хочу смерти... Я выздоровею и поеду в Рим, в Идумею, в Петру, в Египет... Хочу видеть все места, где я был молодым... Пирамиды, сфинксы, Нил... На Форуме побываю... Юпитер! Оживи меня... я в Капитолии вылью тебя из чистого золота... А орла разрубили... Это Юпитеров орел, я новый воздвигну над храмом... Дети воротились из Рима... Архелая назначу царем... Нет! Рано еще — я сам царь. О, посмотрю, как ты будешь умирать, мой первенец!.. А как я радовался, когда мне его родила Дорида... радовался рождению ехидны... Отчего же мы все любили своего отца? А! Понимаю! Оттого, что он не был царем... Золотой обруч на голове ослепляет людей... венец притягивает к себе мечи, кровь, яд...

Он открыл глаза и, к удивлению своему, почувствовал, что как будто стал бодрее и грудь дышала более свободно. Он встал и подошел к окну. При виде открывшейся перед ним картины ему страстно захотелось жить, двигаться, действовать. Эти букеты пальм, группами разбросанных в долине Иордана, эти роскошные бальзаминовые рощи, сероватая и яркая зелень верб и олеандров в цвету, окаймлявшая течение Иордана, правее — гладкая, как зеркало, свинцовая поверхность Мертвого моря, а за ним — причудливые изломы Моавитских гор, как бы падавших в море, ярко-бирюзовое небо Заиорданья и доносившиеся издали отзвуки жизни, все это манило его к себе неотразимой силой.

А между тем капризная память с неотразимой настойчивостью переносила его воображение в прошлое. В уме вставали лица и события, заполнявшие собою всю его жизнь, лица, сросшиеся с его существованием и, между тем, оторванные от него смертью, лица и близкие ему, и далекие, дорогие и враждебные, друзья и враги... Всех унесла смерть, оставив его одного жить и... питать собою червей при жизни!.. Цезарь — заколот, Брут и Кассий — заколоты, Антоний — заколот, Клеопатра — заколота зубом ехидны, отец — отравлен Малихом, Малих — заколот Люпусом, Помпей — лишен головы, Фазаель — разбит о скалу, Антигон — обезглавлен, Гиркан — зарезан, Аристовул — утоплен, Мариамма — заколота в спину, Элеазар — зарезан, Иосиф — брат — обезглавлен, Иосиф, муж Саломеи, — убит, Соем — убит, Иуда фарисей и Матфей — сожжены живыми, Акма — казнена, дети его — Александр и Аристовул — удавлены.

— Будь ты проклята, жизнь! — прошептал он, отворачиваясь от окна. — Рамзес!

На зов его явился негр.

— Принеси яблок, как всегда, — сказал Ирод. Яблочная кислота облегчала его, уменьшая сухость во рту.

Рамзес принес яблок на золотом блюде, тарелку и нож и поставил все это у постели Ирода.

— Прикажи всем готовиться к отъезду в Иерусалим, — сказал он, взяв нож и яблоки.

Когда Рамзес удалился, Ирод осторожно огляделся кругом, нет ли кого в опочивальне. Заметив, что никого не видно, он быстро занес над собою руку с ножом, чтобы поразить себя в самое сердце; но в этот момент словно из земли вырос Акиба-Ахиав, сын Фазаеля, и схватил его за руку.

— О! — застонал Ирод. — Дайте мне умереть!.. Прочь, Акиба! Пусти! Я царь!.. Я велю себе умереть!.. Я хочу казнить себя! Пусти! Я твой царь!

На крик Акибы прибежали Саломея, Алекса, Архелай, Филипп, Антипа, врачи, евнухи, Рамзес, упав на колени, рвал свои курчавые негритянские волосы: «О, о! Я подал ему нож. Он приказал!..»

Вопли рабынь огласили весь замок. Все думали, что он умер, зарезался.

В это мгновение в опочивальню вбежал начальник караула той части замка, где, закованный в кандалы, сидел Антипатр в ожидании казни.

— Царь жив! Хвала Господу! — воскликнул он в тревоге. — А то Антипатр...

— Что Антипатр? — встрепенулся Ирод, откуда и сила взялась у почти умирающего.

— Царевич услыхал вопли... подумал, что ты скончался... просил стражу расковать его... но я велел... я.

— А! Расковать!.. Стражи! — крикнул Ирод не своим голосом. — Сейчас же убить его... Антипатра... убить, как собаку... Я хоть часом хочу пережить отцеубийцу... скорей, скорей!..

И он без чувств повалился на изголовье.

Началась медленная агония, которая длилась еще пять дней. Ирод то впадал в беспамятство и бредил, то приходил в сознание и делал последние распоряжения.

— Императору отправить мой перстень с печатью и тысячу талантов!.. А! Это ты, Архелай... Тебя я назначаю царем... не обижай братьев... Где Филипп?

— Я здесь, отец... Я молюсь о твоем выздоровлении.

— Поздно... Мне предел положен... Тебя я назначаю наследственным князем Трахониты, Батане и всего Заиорданья, чем владел брат Ферор... Когда будешь там, посети то поле, где рассеяны кости двенадцати тысяч арабов, которых я поразил после землетрясения... Антипу я назначаю тетрахом... А! Это ты, Саломея... Одна ты остаешься из моих единокровных... Фазаель, Иосиф, Ферор — в загробной области... Помнишь мою волю, сестра, последнюю волю?

— Помню, мой возлюбленный брат.

— В ипподроме всех... нет, лучше на крест всех... вокруг Иродиона... Я буду тем медным змием в пустыне, а они будут воздевать ко мне руки.

Он начинал бредить, когда страдания усиливались.

— На кровле замка я слышу филина... Он не дает мне спать... Убить его... Его слышали и на пирамиде Хеопса... Это было перед смертью Аписа... Глупый бык! На Цезаря хотел броситься... Черный брат Рамзеса... как он ловко убил льва... habet!.. А! Манассия бен-Иегуда... на крест его, на крест!

То ему представилось, что он убегает от преследования парфян и Антигона, томится в пустыне между Петрой и Ринокорурой или стоит в Пелузие на берегу моря.

— Не гляди на меня зелеными очами, море... не грози мне... Там, за этими зелеными водами, Рим... Рамзес!

— Я здесь, господин. Я молюсь всем богам Египта