Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

душевное равновесие и уверенность. Выйдя за линию Передового полка, он с минуту поглядел на мерцавшие вдали костры татарского стана, затем расстелил под кустом свой плащ, лег и почти мгновенно уснул.

Проснулся великий князь от весьма чувствительного удара в бок. Приоткрыв глаза и все еще находясь во власти сна, он увидел стоявшую над ним темную фигуру, готовящуюся на-

градить его вторым пинком. Еще не вполне сознавая – где он и что происходит, Дмитрий сел, протирая рукой заспанные глаза.

_ Так– то ты службу несешь, пес смердящий, – раздался

голос, по которому Дмитрий сразу опознал своего зятя, князя Бо брока-Волынского. – Ну, не я бы на тебя набрел, а татары?

_ Где татары? – вскакивая на ноги, воскликнул князь. – Окстись, Дмитрей Михайлович! Ты что, в разуме повредился?

– Матерь Божья! Это ты, Дмитрей Иванович?

– Слава Христу, хоть теперь признал! – засмеялся Дмитрий. – Чай, больше ругать не станешь?

– Прости для Бога, государь! Нешто могло мне на ум прийти, что это ты тут спишь? Подумал – страж нерадивый на посту заснул, ночь темна, не видать, кто лежит. А ты как здесь случился?

– Притомился малость, обходя стан; прилег тут да и заснул ненароком. Видать, уже поздно?

– Уж давно перешло за полночь.

– А ты что не спишь?

– Вышел стражу проверить да поглядеть, что у татар

деется.

– Ну, пойдем вместе.

Князья молча прошли с версту и остановились, не доходя немного до речки Чуровки, на которой стояли русские передовые посты. Ночь была душной и темной, поздно взошедшую ущербную луну закрывали низкие облака; на юге, за татарским станом, яростно полыхали зарницы; зловеще и нудно где-то, совсем близко, выл одинокий волк, да вдали, на Непрядве, гоготали и хлопали крыльями гуси.

Позади, в русском стане, было тихо, словно и нет никого. У татар повеюду пылали костры, слышались крики, ржание коней, дикое, непривычное русскому уху пение и грохот бубнов.

– Видать, поганые загодя победу празднуют, – промолвил Дмитрий. – Только не рано ли?

– Завтра им будет не до песен, княже. Вон, погляди на сполохив небе, над самой ордой: рдяны, ровно бы кровь из них брызжет. То для них худая примета.

– А вот, к слову, Дмитрей Михайлович: сказывают, у вас на Волыни колдуны вельми искусны и знает через них

Сполохи – зарницы.

народ много верных примет и гаданий. Может, и ты там чему научился?

– Перед битвой у нас слушают голоса земли, – не сразу ответил Боброк. Он был лет на десять старше своего шурина, и Дмитрий с большим доверием относился к его военному опыту и житейской мудрости. – И кому дано понимать их, тот может сказать, чья будет победа.

– А ты можешь?

– Бывало, мог.

– А ну, спробуй!

Боброк лег на траву, правым ухом припал к земле, закрывши ладонью левое. Он лежал не шевелясь, так долго, что Дмитрия начало разбирать нетерпение.

– Ну, что слышал? – спросил он, едва Боброк поднял голову.

– Плачет земля, Дмитрей Иванович! Сперва услыхал я лишь один стон и плач великий, а после стал различать в нем два голоса: в одной стороне вроде бы татарская женка голосит по мертвому, а в другой, жалостливо так, – ровно свирель пастушья, – плачет русская дева. Без числа воинов падет завтра и у нас, и у татар. Но победа будет твоя.

– Как ты о том сведал?

– Стал я слушать еще, и вот, там где татарка плакала, помстилосьмне, будто вороны закричали, а на русской стороне зазвонили колокола. Господь нам готовит победу, тому верь, государь.

– Слава Христу и Его Пречистой Матери, коли так, – перекрестился Дмитрий. – Устояла бы Русь, а что многие тут навеки лягут, – не без того. Может, и нас с тобой завтра не будет… Не зря бы только.

– Зря не будет, да и мы, Бог даст, своими глазами победу увидим, – промолвил Боброк. – А ты все же отдохнул бы теперь, Дмитрей Иванович. Утром небось все силы снадо-бятся.

– И то, пойду. Твой шатер где?

– За Смолкой, в дубраве. Только я еще обойду стражу, протру ей глаза, ежели что. Сейчас, перед рассветом, сугубо бдить надобно.

– Протираешь ты знатно, на себе испытал, – улыбнулся Дмитрий. – Ну, коли так, оставайся с Богом!

Помстилось – показалось.

Проводив взором фигуру великого князя, скоро утонувшую во мраке, Боброк зашагал к полосе кустарников, окаймлявших речку Чуровку. Стало заметно светлее, – близился рассвет, да и луна начала изредка проглядывать сквозь прорывы поредевших облаков.

На первых двух постах все оказалось в порядке. Но на третьем было неладно; дозорный сидел на кочке и, опершись на рукоять меча, поставленного меж колен, спал, негромко прихрапывая. Боброк подошел тихо, как волк, изловчился и с силою ударил ногой по мечу. Воин, внезапно лишившись опоры, рухнул с кочки кулем и ткнулся головой в землю.

Он тотчас вскочил, еще не понимая, что с ним стряслось, но грянувшая, как с неба, затрещина разом привела его в себя.

«Коли десятник, ништо, – мелькнуло в мозгу, – даст еще раз-другой, того и будет!» Но, подняв глаза, обмер: перед ним стоял грозный Волынский князь, которого в войске боялись пуще всех иных воевод. Узнал его и Боброк: это был костромич Фомка Кабычей, незадолго до того схваченный в Москве за разбой. Будь другое время, ему бы несдобровать, но поелику люди были нужны для похода, – в меру постегав батогами, его поставили в войско, дабы честною службой искупил он свою вину.

– Тать шелудивый! – сурово сказал Боброк. – Тебе бы ныне за троих усердствовать, а ты в страже спишь, ровно и не Русь за тобой. Ну, пеняй на себя: ежели стоять невмоготу, будешь висеть!

– Князь пресветлый! – возопил Кабычей, понимая, что не мольбы о пощаде, а лишь находчивость может спасти его от петли. – В животе моем и в смерти ты волен! Только не спал я, милостивец, сгореть мне на этом месте, не спал!

– Вона! – насмешливо произнес Боброк. – Стало быть, это мне только привиделось?

Слово «привиделось» внезапно вдохновило Кабычея, который до этого и сам не знал еще, что станет врать в свое оправдание.

– Не спал я, княже, Богом тебе клянусь, – проникновенным голосом сказал он. – А было мне в тот самый час небесное видение.

– Видение?! Да ты, никак, из разбойников одним скоком во святые угодил?

– Нешто только святым бывают видения, княже милостивый? Господь печется о всех. Может, через тое самое восхотел Он наставить меня на путь правды и святости! Мало, что ли, святых смолоду бывали разбойниками?

– Вишь, куда ты наметил! Только не поспеешь ты стать святым, ежели так службу несешь!

– Помилосердствуй, княже, не прими