Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Он сел на табурет, чуть откинувшись, опустил закатанные рукава, снял налипшую на рубашку нить. Самир все сидел, гадая, что же последует дальше.

– Видишь ли, путтар, может, ты пока еще не понимаешь… Ну да всему свое время. Тебе еще многому нужно научиться, а, как я вижу, парень ты способный.

И улыбнулся ему.

– Наше обоняние – штука непредсказуемая. С годами, когда мы меняемся и старимся, оно становится хранилищем воспоминаний и тайн, на него накладывается… – Вивек поглядел в окно. – …Накладывается опыт прожитых лет. Вот почему так важно вести учет запахам: надо помнить о том, каким все вокруг было когда-то. Какими мы сами были когда-то.

Самир закусил губу, отчаянно стараясь вникнуть в услышанное.

– Духи – это не просто набор запахов, которые можно смешать как в голову взбредет. Духи не возникают из ничего, требуется повод. У духов есть своя история, окружение. Они обладают текстурой, крепостью, волнуют. Но наше отношение к духам собственного изобретения может со временем меняться, ведь мы как «носы» тоже постоянно развиваемся. Поэтому важно записывать свои наблюдения на каждом этапе составления композиции. Наши записные книжки и тетради остаются самыми точными свидетельствами нашего совершенствования в профессии. – Вивек взял с органной полки флаконы с сандалом и маслом из семян амбретты. – Ингредиент легко получить посредством перегонки или добыть иным путем, но вот воспоминания, желания и устремления, которыми мы руководствуемся в момент создания определенных духов в определенное время нашей жизни… их восстановить невозможно.

Вивек повертел в руках флаконы. Сейчас он был рад приглушенному желтому свету из витражного окна лаборатории – он скрадывал вдруг набежавшие слезы. Вивек не мог допустить, чтобы Самир увидел его таким, но и побороть внезапно нахлынувшие образы он тоже был не в силах. Да, воспоминания, связанные с духами, ничем не заменить, как и воспоминания о том человеке, который вдохновил на их создание.

– Самир, путтар, всегда помни, что самые проникновенные композиции мы составляем, находясь под влиянием идеи или образа, которые держат нас, не отпуская. Это могут быть воспоминания о счастье, любви, об охватывавших нас сильных желаниях или… – Вивек закончил уже шепотом, – о страданиях от невосполнимых утрат.

12. Древнее искусство в современном мире

Когда Фирдаус исполнилось пять и она стала уже достаточно большой, чтобы правильно держать в руке тростниковое перо калам и дощечку такхти, отец начал брать ее с собой в класс каллиграфии при мечети Вазир-Хана; на занятиях она, как и все, обращалась к нему «устад».

В небольшом классе Алтафа учились десять мальчиков разного возраста; они приходили утром к девяти часам. Все рассаживались на полу и принимались за работу, постигая священное искусство каллиграфии в почтительном молчании. Обычно начинали с тафсира, толкования Корана. К полудню прерывались на молитву зухр и затем обедали; устад на обед ходил домой. После обеда он возвращался, прихватив с собой Фирдаус. Остаток дня ученики отдавали копированию искусно выписанных стихов и посвящений. Отрабатывали они также и стили насталик, тугра и сульс, повторяя цитаты из Корана, которыми были украшены стены мечети.

И хотя предполагалось, что в основном Фирдаус будет обучаться рисунку, росписи и арабескам, изучала она и каллиграфические стили. С призывом муэдзина на молитву аср ученики следовали за своим устадом из класса во двор мечети. Но маленькая Фирдаус, для которой совершение намаза еще не было обязательным, просто-напросто продолжала учиться. Учебный день заканчивался после вечерней молитвы магриб, и снова на время молитвы она оставалась в стенах класса.

Фирдаус довольно быстро обратила внимание на то, что вообще-то она единственная девочка в классе. Спустя неделю она решила заговорить об этом.

Однажды вечером, когда Зейнаб сидела с дочерью у окна, вычищая чернила, которые попали девочке под ногти, в дверях появился Алтаф. Он улыбнулся: сцена напомнила ему его собственное детство. Он уже собирался уходить, как вдруг Фирдаус спросила отца, почему это в классе каллиграфии нет других девочек. Зейнаб, которая уже устала от прогрессивных взглядов мужа на воспитание дочери, ничего не сказала, но каллиграф подошел к ним и сел рядом. Усадив Фирдаус себе на колени, он рассказал ей предание о Зебуниссе[71], старшей дочери Аурангзеба[72], падишаха империи Великих Моголов. Зебунисса с детства отличалась незаурядным умом и к семи годам запомнила наизусть весь Коран, поразив отца своими познаниями в священной книге. Затем она выучила арабский, персидский, урду, изучила математику и астрономию; ее наставницами были выдающиеся женщины, слагать поэтические строки ее научила прабабка.

Держа маленькие, в пятнах чернил ладошки дочери в своих руках, Алтаф рассказал ей, что мир каллиграфии вовсе не принадлежит одним только мужчинам: вот Зебунисса, к примеру, была искусным каллиграфом, владевшим стилями насталик и шикасте. Видя, что в глазах восхищенной Фирдаус появилась надежда, он прибавил, что Зебунисса, безусловная любимица своего отца-падишаха, часто появлялась и при дворе, хотя при этом всегда закрывала лицо. Относя свою маленькую ученицу в кровать, Алтаф пообещал ей, что как-нибудь покажет книгу стихов Зебуниссы, собранных и напечатанных посмертно под ее псевдонимом Диван-и-макхфи, что значит «Книга Той, что Скрыта». С этими словами он задул масляную лампу на столе.

Когда Алтаф вернулся из комнаты дочери, Зейнаб напомнила ему, как на самом деле закончилась история Зебуниссы. Несмотря на то что она была любимицей падишаха, поощрявшего ее занятия и участие в дворцовых делах, именно он в конце концов заключил ее в крепость на краю города за излишнюю вольность, и она провела в заточении двадцать один год, до самой смерти. Тут Алтаф усмехнулся, заметив, что в темницу она попала за соучастие в заговоре младшего брата, который провозгласил себя падишахом. Однако Зейнаб видела в этой истории не что иное, как грозное предостережение.

Прошли годы с того самого дня, как Фирдаус впервые услышала историю Зебуниссы; с тех пор это была ее любимая история. Всякий раз, как Фирдаус оглядывала класс, мальчишек, склонившихся над дощечками такхти, или, задирая голову вверх, рассматривала надписи на стенах мечети, ей вспоминались дочь падишаха, которая прожила жизнь ученой дамы, и сам падишах, ее отец, который поощрял ее занятия.

Шел 1938 год; однажды весенним вечером, когда она сидела с покрытой головой в углу класса и следила за кончиком калама, двигавшегося по бумаге, появился новый ученик. Это был мальчик из парфюмерного магазина. Его привел дядя, парфюмер, пообещав, что заберет после молитвы магриб и будет приходить за ним до тех пор, пока мальчик не запомнит дорогу и не станет приезжать на велосипеде сам. Самир,