Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

себя думать об ароматизированных духами темных чернилах, пузырек которых нес. Мохан и Савитри уговорили его изобрести для устада что-нибудь необычное, чтобы отблагодарить его за помощь их семье с огромным и срочным заказом. И вот Вивек раздобыл немного особенного угля – из слоновой кости, сожженной в запечатанном сосуде. Он смолол этот уголь до состояния пудры, смешал с жидким гуммиарабиком и капнул туда несколько капель мускуса и совсем немного – амбры. «Сильная композиция, с дымком и землистой нотой – самое то, чтобы не думать о войне». Размышления о сложной, требовавшей большой отдачи работе, в которой он находил удовольствие, успокаивали его. Выкинув из головы всякие мысли о газетном заголовке, Вивек остановил тангу и отправился к мечети Вазир-Хана: они с устадом договорились посидеть за чашкой чая.

Вивек стоял в выложенном кирпичом проходе, ведущем к дверям худжры устада, и вдруг заметил Самира – тот сидел вместе с другими учениками. Вивек с удивлением наблюдал, как его племянник старается стать частью мира, столь отличного от их собственного. Алтаф полировал перламутровой раковиной лист бумаги до идеально ровного состояния, чтобы чернила на водной основе оставались на поверхности листа, а не впитывались в него. И хотя Самир внимательно следил за тем, как бумага из шероховатой становится глянцевой, он успевал время от времени бросать взгляд на дочь устада. Вивек с улыбкой наблюдал за сценкой издалека, но постарался сделать серьезное лицо, когда Алтаф заметил его в дверях.

– А, Видж-сахиб, айе на, – просиял он, приглашая друга войти.

Самир искренне обрадовался при виде дяди, который сразу же взял посмотреть листы с его работами. За полтора года еженедельных упражнений в классе заметно исправился не только почерк племянника, но и он сам: каллиграфия захватила его, он с увлечением продолжал занятия. Теперь же, глядя на юную художницу с глазами цвета фисташки, сидевшую напротив Самира, Вивек догадался, в чем дело. Устад раздал ученикам задание, и оба мужчины вышли в коридор.

– Алтаф-миян, погодите! – услышали Алтаф и Вивек, когда уже покидали двор мечети; они обернулись на крик и увидели полноватого старика, спешившего к ним. У него была короткая седая борода, в правой руке он нес четки тасбих, перебирая пальцами бусину за бусиной.

– Устад-сахиб, салам, – поздоровался с ним Алтаф.

– Я хочу поблагодарить вас за те синие чернила, что вы мне дали на прошлой неделе, – работать с ними одно удовольствие. Машалла, и цвет, и густота как раз для мраморной бумаги!

Обычно местные каллиграфы обращались друг к другу по имени или называли «бхай», брат, а то и уважительно «миян». Обращение «устад», учитель, использовалось только во внешнем мире. Но Ризван Алам был искуснейшим каллиграфом в округе, владевшим арабским письмом, ему было столько же лет, сколько было бы отцу Алтафа, будь он жив. Алтаф глубоко уважал его, пусть даже они и расходились во мнении по многим вопросам, в особенности относительно обучения Фирдаус в худжре.

– Шукрия, – любезно ответил Алтаф и представил своего гостя. – Это Видж-сахиб, его семья владеет известным парфюмерным магазином на рынке Анаркали.

– Ас-салам алейкум, устад-сахиб, – поздоровался с ним Вивек.

– Ва-алейкум салам, – ответил Ризван, глянув на него изучающе. – А вы и есть тот самый индус-парфюмер, который снабжает Алтафа-мияна розовым иттаром? И тем густым удом и жасмином, который он использовал для рукописи про сады Великих Моголов? В день, когда привезли партию той бумаги, тут все обволакивал невероятный, прямо-таки волшебный аромат!

Вивек рассмеялся.

– Да, все эти иттары из нашего магазина. Он прямо по соседству с аптекой Бели Рама, и у нас свой перегонный цех. Пожалуйста, заглядывайте к нам в любое время, может, мы подыщем что-нибудь особенное и для ваших рукописей.

Ризван-устад задумался, взвешивая предложение.

– Ну что ж, сомнений нет, ваш иттар великолепен. Но видите ли, Видж-сахиб, мы редко отваживаемся покидать наши кварталы. Надеюсь, вы понимаете: издавна существуют определенные границы гузаров[75], расположенных за пределами древних стен Лахора. Приятно было познакомиться с вами. Кхуда хафиз, – отрывисто произнес он и кивнул Алтафу, прощаясь.

– Что он имел в виду, когда сказал «наши кварталы»? – вполголоса поинтересовался Вивек, пока Ризван возвращался к своему классу, на ходу поправляя на голове шапку.

Алтаф дружески похлопал его по спине.

– Видж-сахиб, он уже древний старик, а мысли его еще древнее, пуране замане кекхайалхейн. Не принимай сказанное им близко к сердцу, ведь времена меняются.

Тепло улыбнувшись Вивеку, Алтаф предложил взять чай масала.

Отпивая горячий и сладкий напиток с пряностями, Вивек вспомнил, как впервые попробовал чай в окопах на поле боя. До тех пор пенджабцы пили не чай и не кофе, а только очень питательный ласси или халди-дудх. Но несколько лет назад в стране случилось перепроизводство чайного листа. И Чайный совет Индии начал пропагандировать чай, обязывая своих работников обходить жилые дома и магазины и предлагать бесплатно чай с булочкой. Теперь напиток можно было увидеть в каждом доме, в каждой лавчонке, в придачу к нему предлагалось что-нибудь соленое или острое.

Они с Алтафом беседовали до тех пор, пока не зазвучал азан, созывающий правоверных на молитву. Вивек вручил Алтафу ароматизированные чернила. Слова Ризвана он к тому времени уже позабыл, а вот газетная статья, хоть он и не упоминал о ней, все не шла у него из головы. Тем же вечером по пути обратно к Анаркали встревоженный Вивек купил портативное радио, гораздо меньших размеров, чем то, что стояло в комнате Сома Натха. Позднее, около половины девятого, он слушал лорда Линлитгоу, вице-короля Индии, чей голос звонко раздавался на частотах Всеиндийского радио: вице-король официально подтверждал, что правительство Его Величества действительно объявило войну нацистской Германии, а следовательно, Индия, как британская колония, тоже находилась в состоянии войны.

Весь следующий год Вивек проявлял осторожность, не позволяя втягивать себя ни в какие разговоры о войне, проводя большую часть времени наверху за своим парфюмерным органом.

С осени 1939-го и до весны 1940-го, запершись в лаборатории, бывший солдат, а ныне парфюмер составлял исключительные по силе своего аромата духи, которые он, вдохновленный роскошным цветом иттара, назвал «аб-е-зар», что дословно означало «расплавленное золото». В своих мыслях Вивек находился невообразимо далеко от тех воинственных настроений, что царили повсеместно, от новостей, от армии, даже от тех военных лет, проведенных на чужбине, все его помыслы были сосредоточены на небольшом островке, граничившем с южной оконечностью Индии.

Как-то раз в Лахор приехал один парфюмер с Цейлона и, разыскав Вивека, подарил ему бутылочку с эфирным маслом корицы, считавшимся на острове ценным товаром. Масло было