Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Фирдаус. Как и всегда, она даже не оторвала взгляд от рукописи, над которой работала, что больно кольнуло Самира. Впрочем, а чего он ожидал? Самир раскрыл свой пенал, вынул каламы и налил чернила в дават, чернильницу. Раздав каждому ученику по заданию, Алтаф вышел с Вивеком и Моханом из класса. Как только мужчины ушли, зеленые глаза оторвались от работы. В тот день на Фирдаус была темно-синяя дупатта, и оттого глаза казались не зелеными, а цвета морской волны. Она махнула рукой, приветствуя Самира, и он просиял в улыбке. Но записка… Юный парфюмер ломал голову над тем, как передать ее через весь класс так, чтобы остальные ничего не заметили.

– Э-э… – начал он говорить и умолк, не придумав, что сказать дальше. Так много условностей он должен соблюсти, и в то же время так много их он жаждал нарушить. Когда Самир снова заговорил, его голос зазвучал излишне самоуверенно.

– Фирдаус?

Она посмотрела в его сторону, как, впрочем, и все остальные.

– Ты не дашь мне на время свой калам-е-кафи? – Он показал на маленький калам, лежавший на полу рядом с ней.

Остальные ученики вновь уткнулись в свои дощечки с листами бумаги, их руки задвигались в привычном ритме «макнуть-написать-подсушить».

Фирдаус, нервно кивнув, взяла тростниковый калам и передала его Самиру.

Он потянулся через ковер взять калам и незаметно вложил ей в руку четвертушку листа, свою тайну. Вспыхнув, она быстро спрятала ее в кулаке и незаметно положила на дно своего пенала. Ей не терпелось прочесть эту таинственную записку, но… не сейчас. Фирдаус слегка кивнула, тем самым говоря: «Спасибо!»; ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к работе. Но она то и дело бросала взгляд на пенал.

В последующие семь лет Самир Видж напишет Фирдаус Хан триста восемьдесят восемь писем, по одному каждую неделю, и неважно, виделись они при том или нет. Порой это были письма о любви и о разлуке, об отчаянном желании и о чем-то личном, а порой он описывал то, что видел вокруг: оттенок неба и земли, аромат цветов, шелест листьев на деревьях, бег облаков, мелодичный голос матери, печальные рассказы дедушки, пряный вкус маринованных перцев чили, город, который он изъездил на велосипеде… словом, обычную жизнь, день за днем. Письма то растягивались на многие страницы, то ужимались до нескольких предложений. Эти письма будут самым дорогим, что есть у Фирдаус, со временем они станут фамильной ценностью и останутся таковыми спустя многие годы, когда уже ни ее самой, ни Самира не будет в живых.

А в «Видж Бхаване» в тот день, когда стало уже совсем поздно и Сом Натх с Самиром заснули, Вивек, Мохан и Савитри встретились во дворике. Они тесно обступили кустики священного базилика, и братья пересказали Савитри свою беседу с каллиграфом: тот заверил их, что ничего с семьей Видж не случится. Неважно, что за государство будет образовано и когда это произойдет – Лахор никуда не денется, заверил их Алтаф, Лахор останется таким, какой он есть, – город вековых традиций, в котором мирно уживаются люди самых разных вероисповеданий.

Часть вторая

15. Инкилаб Зиндабад[78]

В магазине иттаров Алтаф с печальным вздохом свернул «Дейли Милап» и положил газету на прилавок.

– Как много наших на этой войне! Конечно, спору нет, мир должен покончить с гитлеровским фашизмом. Но как можно ожидать от солдат Индостана, чтобы они погибали за свободу Британии, в то время как Британия отказывает нам в этой самой свободе?

Шла весна 1941 года; новости о немецкой и итальянской оккупации по-прежнему занимали все эфирное время на радио, лишь изредка прерываемые музыкой. Впрочем, совсем недавно в стране всенародно отмечали победу индийских частей в Северной Африке: учеников школ и колледжей распустили по домам, по Лахору маршировали оркестры под радостные крики толпы.

Алтаф огладил свою короткую бороду.

– Хотелось бы знать, что в будущем уготовано им, нам, всей Индии.

Вивек горько усмехнулся.

– Вместо того чтобы объединиться и выступить против англичан, мы воюем друг с другом – как англичане и хотели. Они воспользуются этим конфликтом, чтобы разодрать страну на части. Конгресс на одной стороне, Мусульманская лига – на другой, а ведь есть еще и «Хинду Махасабха»[79], «Акали Дал»[80], юнионисты[81], коммунисты[82]… Получается, все против всех. А ведь все это чушь, баквас. Наши народы живут на одной земле и должны бороться за возвращение этой земли.

– Но отношения между людьми портятся, и это заметно, Вир-джи, – возразил Мохан. – Вот вчера мусульманин, владелец фруктовой лавки на Окружной дороге, отказался продавать фрукты брахману из индуистского храма. Брахману, представляешь! Я глазам своим не поверил.

Он повернулся к Алтафу.

– А что нового в ваших краях, устад-сахиб? О чем говорят у Делийских ворот?

– Что ж, это правда: призыв Джинны-сахиба к отделению находит все больше сторонников, – признал Алтаф. – Но я, как и вы, считаю, что бороться мы должны против британского правления.

И каллиграф стал вспоминать:

– В 1857 году началась Первая война за независимость. Мой прадед, кхаттат, бывало, рассказывал нам, как крепостные стены Лахора тогда сровняли с землей, а борцов за свободу расстреляли из пушек прямо здесь, на месте нынешнего рынка Анаркали. Но до самой своей смерти он надеялся, что однажды мы станем хозяевами собственной земли. Киси кибхигхулами мейн кейдрехнахакикат-е-гуна хей, говорил он нам, оставаться в рабстве у других уже само по себе преступление.

И уже тише продолжал:

– В Первую мировую мой двоюродный брат пошел добровольцем; никто не мог понять почему, и меньше всех – прадед. Он считал это проявлением рабской покорности. Мне было всего одиннадцать, и я думал: вот вернется брат, спрошу его. Но он не вернулся.

Алтаф обратился к Вивеку:

– Ты, Видж-сахиб, тоже тогда воевал. Может, встречал его? Икбал, его звали Икбал Хан. Его зачислили в пограничные войска и отправили в вилаят.

– Икбал Хан…

Имя сорвалось с губ Вивека в напоенный ароматами воздух парфюмерного магазина и вернулось к нему едкое и пропитанное горечью. Еще когда каллиграф только ступил на порог их магазина, Вивек уже понял: он знает этого человека. «Зеленые, цвета фисташки, глаза».

Ему вспомнился тот весенний день, больше похожий на осень – у себя дома они называют ее «кхизан»: сухие листья облетают и, сморщенные, лежат ворохами на земле. Только в памяти Вивека это были не листья, а руки и ноги. Люди