Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

«Проверяйте каждого, может, кто еще жив, – отдавал приказы джанрал-сахиб. – И джарманов тоже. Да не снимайте повязку с лица. И воздух, воздух не вдыхайте!»

Вивек перелез через бруствер и оказался на затихшей ничейной полосе. Поле было сплошь залито кровью и усеяно телами – ни кусочка свободной земли, – и на мгновение он потерялся. «Сколько же крови в человеческом теле! – думал он про себя, переходя от трупа к трупу. – Вся земля в крови!» В темноте он пытался разглядеть знакомые лица. Мусульманин, индус, сикх, гуркх, пенджабец, пуштун, кашмирец, догра, раджпут… В смерти все едины. Всяк низводится до груды костей и мяса.

Воняло нестерпимо; Вивек потуже затянул конец тюрбана, закрывавший рот, и то и дело задерживал дыхание, борясь со рвотными позывами. Со времени боя прошло уже несколько часов, опустилась ночь, а неестественный, ядовитый запах, напоминавший ананас и перец, все еще висел в воздухе. «Амар Сингх, Дайя-дин, Маджид Хан, – шептал он имена тех, кого узнал, – мертв, мертв, мертв»; от них пахло остатками еды и табаком, дымом и кровью, испражнениями и тиной. На самом краю болотистого поля он наткнулся на молодого пуштуна из пограничных войск, с которым познакомился всего пару недель назад. Парень с глазами фисташкового цвета – из семьи кхаттатов при мечети Вазир-Хана, прекрасный каллиграф, – лежал с тремя пулями в груди. «Икбал Хан».

– Видж-сахиб? – голос Алтафа, перебивая воспоминания Вивека, вернул его в настоящее.

Не дождавшись ответа, Алтаф снова спросил:

– Икбал Хан, сын моего дяди… Не был с ним знаком?

Вивек по-прежнему смотрел невидящим взглядом, уставясь на радиоприемник в дальнем углу магазина, из которого через помехи пробивался голос. Он ничего не сказал, только медленно покачал головой.

В феврале 1942 года, когда командующий войсками Британских военных сил в Сингапуре сдался японцам, Бирма оказалась беззащитной, и в случае вторжения неприятеля война грозила подобраться к восточным границам Индии. Желая заручиться поддержкой индийцев в борьбе с японцами, британское правительство отправило Стаффорда Криппса, члена Военного кабинета, вести переговоры о возможном участии Индии в войне и о предоставлении ей в будущем статуса доминиона. Но такое предложение было тут же отвергнуто националистически настроенными лидерами всех партий и религий.

В день 8 августа Мохандас Карамчанд Ганди[83] на заседании комитета Индийского национального конгресса провозгласил кампанию «Вон из Индии!», требуя немедленного предоставления стране независимости. Двумя днями позже газета «Индиан Экспресс» взвыла: «Махатма Ганди, Маулана Азад[84] и Неру арестованы!» Пока лидеры Конгресса оставались за решеткой, по всей стране прокатились акции гражданского неповиновения: протестующие поджигали пустые поезда на железнодорожных станциях, грабили почтовые отделения, обрывали провода, парализуя работу телеграфов.

Сом Натх провел в ангане все утро; он от корки до корки изучил все газеты на урду и пенджаби, какие Мохан только мог достать, радио оставалось включенным весь день. Самир, который в свои пятнадцать подумывал о том, чтобы продолжить обучение, только что сдал вступительные экзамены; вечером они с друзьями встретились, и в разговорах неизбежно возникла тема недавних политических событий. Хотя школы и колледжи были закрыты, новость о том, что молодежь из окрестностей Гархи-Шаху[85] расхаживает по улицам и выкрикивает националистические лозунги, разнеслась мгновенно. Кое у кого из одноклассников братья и сестры учились в колледжах по всей стране, и некоторые из них отозвались на громкий призыв Ганди начать кампанию «Вон из Индии!».

– Мой двоюродный брат из Аллахабада рассказывает: у них в группу студентов, скандировавших «Инкилабзиндабад, Бритиш Радж мурдабад!»[86], стреляла полиция, – поделился с друзьями Захир.

– Представляете, а брата Сундера за участие в движении в Бенаресе бросили в тюрьму, да еще влепили штраф в 250 рупий! – добавил Притхви.

Семья Сундера неизменно поддерживала Индийский национальный конгресс, и в тот вечер Сундер отсутствовал – он был на встрече, организованной местным руководством.

Движение «Вон из Индии!» было жестоко подавлено британским правительством. Лидеры Мусульманской лиги отказались объединиться со своими соперниками из Конгресса, чтобы вместе выступить против британцев; избежав таким образом тюремных заключений, они лишь набрали силу. У себя, в районе Делийских ворот, Алтаф как-то невольно стал свидетелем: шли горячие обсуждения на тему необходимости создания Пакистана. Вивек и Мохан наблюдали в Анаркали, как ширился раскол между торговцами разных вероисповеданий: индусами, сикхами, мусульманами. Однажды вечером после ужина Савитри рассказала: мимо нее пробежали двое мальчишек, катя перед собой тележку и выкрикивая: «Хинду пани, вода для индусов!» В борьбе за свободу делили не только землю и людей, но и, казалось бы, неделимое: воздух и воду.

Услышав такое, Сом Натх вспомнил воздушных змеев и старинного приятеля Башира.

Мысли Самира были о Фирдаус.

Прошло несколько дней; Самир сидел в классе каллиграфии напротив Фирдаус. Приближался час молитвы магриб; Самир смотрел, как Фирдаус выписывает поэтическую строку на бежевом листе выделанной вручную бумаги. Придавив запястьем неровные края листа, она писала, и из-под ее руки безжизненные буквы алфавита превращались в живых, будто дышащих существ – клювик пузатой буквы джим стал головой лебедя; вытянутая бе напомнила корпус лодки из тех, что рыбаки каждое утро выводят на реку Рави; цветок хлопчатника вырос из округлой головки буквы мим, – и Самир вдруг удивился: как он раньше не замечал этой их воистину акробатической природы.

Движения калама, которым водила Фирдаус, завораживали; Самир поймал себя на том, что все меньше и меньше тревожится по поводу политических разногласий, способных, как меч, одним ударом разрубить их мир надвое. Но его мечтания прервал голос устада.

– Самир, ангрези пархсакте хо, ты понимаешь по-английски?

Самир кивнул, и Алтаф протянул ему необычную рукопись – лугат. Это был «Словарь поэтических слов на языке урду», с которого Алтаф взялся сделать список для одного английского ученого, изучавшего поэзию на урду. Алтаф не сразу согласился на работу для англичанина, но так как он, в отличие от остальных каллиграфов, не поддержал всецело идею раздела страны, заказов ему поступало все меньше и меньше. Ученый, нанятый Школой искусств Мейо, поручил ему сделать три экземпляра лугата, которые потом предполагалось переплести в кожу. Он уже подготовил два, но, поскольку словарь следовало переписывать стилем насталик, самым распространенным из всех стилей, он не видел причин, почему бы Самиру не сделать третий – так он с пользой употребит те навыки, какие приобрел за столько лет. Алтаф поручил молодому человеку просмотреть рукопись, пока сам он будет отсутствовать во время молитвы магриб.

Когда он вышел, юный парфюмер и художница сели друг против друга – старый каллиграф,