Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

представилась не шероховатая бумага, а шелковистый лепесток. Неужели Самир тому причина? Этот нескладного вида начинающий парфюмер, прилежный ученик каллиграфа, хранитель ароматов и пробуждаемых ими чувств, а теперь, похоже, еще и объект симпатий его дочери? Впрочем, некоторые материи, к примеру, дела сердечные, ни разуму, ни логике не подвластны.

Алтаф встал и, подойдя к окну, оперся о раму. Мир вокруг меняется, Индостан борется за свою независимость, вот и дочь заслуживает того, чтобы самой определить свое будущее. Вряд ли Алтаф сознавал, на что он дает свое согласие этим вечером, однако, встретившись взглядом со взволнованной Фирдаус, он утвердительно кивнул:

– Значит, Самир.

Уже опускались сумерки; Алтаф перешел улицу, направляясь к Золотой мечети, а Зейнаб и Фирдаус совершали ночной намаз иша дома. Косые тени от резных ставней падали в этот закатный час на их лица. Потом Зейнаб вернулась на кухню готовить ужин; она удивилась, когда Фирдаус последовала за ней. От матери не укрылась явная радость на лице дочери, но она, недолго думая, объяснила это приподнятым настроением в день рождения. Они вместе сняли кольцо из затвердевшего теста вперемешку с землей, которое надежно запечатывало большой дегх для приготовления бирьяни[89], и расстелили на полу дастархан. Когда Алтаф вернулся, все сели и принялись за еду. Их было трое, всегда только трое, но ужин из бирьяни, кебабов, райты, кхамири-роти и зафран-кхира[90] был обильным, даже чересчур, как в вечер разговения по окончании месяца рамадана.

После ужина Алтаф взялся за книгу, а Зейнаб присела к туалетному столику. Сначала она расчесывала волосы, перекинув их на одну сторону, потом принялась массировать лицо и шею, втирая смесь розового и сандалового масла. Повернувшись к мужу, она заметила: сегодня Фирдаус было не узнать – такая дружелюбная, общительная… Алтаф пересказал жене их с дочерью разговор.

– Ах, так это Самир… – задумчиво протянула Зейнаб.

Годы шли, и она смирилась с тем, что дочь гораздо более близка с отцом, нежели с ней. И пусть многие косились на них, не одобряя свободные взгляды Алтафа на воспитание дочери, все же дочь выросла девушкой послушной и почтительной, хоть и замкнутой. И вдруг такая новость! Она привела Зейнаб в замешательство.

– Самир – приличный молодой человек, – наконец рассудила она, – из приличной семьи, вот только…

– Что только? – Алтаф отложил книгу.

Зейнаб перешла на шепот:

– Хан-сахиб, они же индусы. Признайся, ты ведь и сам об этом думал, разве нет? Никто из наших родных, близких или дальних, никто из знакомых никогда не заключал такой союз.

– Ну так что с того, любовь моя! Значит, они будут первыми. Да, в нашем роду такого не случалось, но ведь подобные случаи бывали, – ответил Алтаф. – Важно не то, какому богу он молится, а то, что он составит счастье нашей дочери. Разве не так?

Зейнаб слушала простодушные рассуждения мужа и ушам своим не верила.

– Может, раньше религия Самира и не имела значения, но сейчас все переменилось. Ты ведь не слепой, видишь, что происходит вокруг. Город полнится слухами. Эта… – Она запнулась, от волнения у нее сбилось дыхание. – Эта дружба лишь подольет масла в огонь. Что скажут в нашей мохалле, в мечети Вазир-Хана? Что я скажу своему брату в Дели? Вот ты, Хан-сахиб, ведешь жизнь благочестивого мусульманина, а того не понимаешь, что это не освобождает тебя от законов, принятых в обществе.

– Ну конечно, все это приходило мне в голову, – признался Алтаф. – Но даже если и возникнет Пакистан, разве людям других вероисповеданий нельзя будет молиться своим богам? По крайней мере, Джинна-сахиб ничего про это не говорил. Пока же никто ничего не знает наверняка: где будет Пакистан, когда это случится, войдет ли Лахор в его состав.

Зейнаб закрыла лицо ладонями, в глазах ее стояли слезы.

Алтаф подошел к туалетному столику и опустился перед женой на колени. Сжав ее руки в своих, он поцеловал их.

– Ни ты, ни я никогда не видели Фирдаус такой сияющей от счастья, как сегодня. И все это благодаря Самиру. Да забудь ты, что он индус…

– Не могу. И тебе не советую, – резко оборвала она его. – Ты должен бороться за Пакистан, который провозглашает Джинна-сахиб. И не поощрять дочь, вздумавшую выйти замуж за индуса.

Алтаф вздохнул. Больше всего ему нравилась в жене эта смелость: она говорила, что думала, не боясь противоречить ему. Но идея кромсать страну – один кусок для мусульман, другой кусок для индусов и сикхов – не укладывалась у него в голове.

– Зейнаб, ни о какой свадьбе прямо сейчас и речи не идет. Фирдаус еще учиться и учиться, пройдет не один год, а там, глядишь, и все это сумасшествие закончится, слухи улягутся. Вот увидишь. А пока пусть все идет своим чередом, никакого вреда от этого не будет.

Зейнаб отвела его руку. Вытерев слезы, она изучающе посмотрела на отражение обоих в зеркале: на нее глядела супружеская чета, в которой каждый из супругов жил в своем мире.

– Устад-сахиб, – заговорила она с ним сухо, как с чужим, – я сделаю так, как ты велишь. Но надеюсь, ты не будешь обещать дочери того, что в действительности окажется невозможным.

18. Тулси

Мохан и Самир разложили большие стеклянные бутыли с иттарами сандала, хны, жасмина и плюмерии по трем деревянным ящикам и надежно привязали груз к багажнику велосипеда. Вивек вот уже две недели как уехал в Хайдарабад, и в его отсутствие Самир отвечал за ежемесячную доставку в магазин «Кох-и-нор» в районе Шахдара, который многие годы торговал иттарами семьи Видж. Когда Самир был поменьше, Вивек непременно брал его с собой в поездки по работе – за удом в Ассам, за кеурой в Ориссу, за митти в Каннаудж, – но в этот раз Самир остался, так как был занят в магазине уже полный день.

Едва он вышел из магазина на улицу, его тут же обдало волной летнего жара. Отец вручил ему пузырек с ветивером; Самир вытряхнул несколько капель зеленой жидкости на ладони и коснулся висков, ключиц, помазал за ушами и чуть ниже затылка, где уже выступил пот. Мать всегда говорила: «В Лахоре с его удушающим зноем только ветивер и освежает».

– Ну вот, уже легче, – сказал он, отдавая пузырек отцу.

– Возвращайся скорей, путтар. Мама сегодня осталась дома, так что в магазине только мы с тобой.

– Джи, баба.

И обещал вернуться к обеду.

Он легонько покачал велосипед из стороны в сторону: проверить, что во время поездки по городу ничего с