Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Европе закончилась. Но праздновать победу было рано: на Востоке, где тысячи солдат союзнических войск, в том числе и индийцы, по-прежнему сражались, где тысячи томились в заключении, война продолжалась.

И все же Вивек, направляясь этим утром в Анаркали, снова шагал прежней упругой походкой; впервые за долгие годы ощущение тревоги, следовавшей за ним по пятам, точно тень, сменилось облегчением. В передовице «Таймс оф Индиа» день был объявлен выходным: некоторые города праздновали победу. Государственные школы и учреждения тоже не работали; по дороге парфюмеру встретились радостные подростки, носившиеся по улицам.

– Джит гайе, хам джитгайе! – выкрикнул один; остальные окружили его, пританцовывая. – Мы победили!

Вивек, смеясь, подошел к ним и спросил, где это они победили.

– Кьяджитгайе, бхай?

– Бритиш джангджитгайе! Хитлерхаргайе!

Владелец магазина на углу, наблюдая за весельем ребятни, с усмешкой заметил:

– Ойе! Это они победили, там, воюя в чужих краях. Вы-то тут при чем?

– Аре, чача, – улыбаясь во весь рот, ответил один парень, – англичане нам обещали. Мы поможем им победить, они дадут нам свободу. Азади!

Позднее в этот день Мохан и Вивек слушали по радио, как толпы народу стекались к Тадж-Махалу, как на улицах Нью-Дели устраивали марши и парады в честь победы. Вечером, в половине девятого, когда братья уже закрывали магазин, они услышали выступление британского премьер-министра Уинстона Черчилля, переданное службой иновещания «Би-би-си». Он щедро расточал похвалы союзникам, несмотря на то что еще предстояли тяжкие восстановительные работы не только в Англии, но и в других странах.

«Вперед, Британия! – провозгласил он и, не делая паузы, закончил: – Да здравствует дело свободы!»

Мохан насмешливо хмыкнул:

– Вот только не нашей.

Еще неизвестно, означает ли конец этой войны начало свободной жизни для Индостана, но Вивеку вспомнился подросток, встреченный этим утром, и его слова эхом отозвались в нем.

На фоне всех этих событий Вивек предложил уехать в июне на несколько недель из города. Ему не терпелось сбросить бремя войны, слишком хорошо знакомое и давившее, и он искал встречи с тем единственным человеком, кто мог вернуть его к жизни. И вот однажды утром, за три месяца до восемнадцатилетия Самира, Вивек и Мохан вместе с ним, молодым человеком, сгорающим от любопытства, сели на поезд «Фронтир Мейл». Это был самый роскошный экспресс, пущенный британцами еще в 1928 году; он соединял между собой территории от Бомбея до Пешавара, находившегося вблизи фронтира, границы британского владычества в Индии, откуда и пошло название поезда; останавливался же он в крупных городах: Барода[96], Дели, Лахоре. Благодаря тому что на железной дороге работал один старинный приятель Мохана, им удалось раздобыть билеты в вагон среднего класса.

– Баба, так куда мы все-таки едем? – Самир добрую половину пути не давал отцу покоя.

Братья сказали ему только то, что едут на две недели. В их отсутствие мать и дед будут присматривать за магазином иттаров, а Усман – за перегонным цехом.

Отец рассмеялся; Вивек потянулся и легонько щелкнул племянника по носу.

– Будем, путтар, выяснять, чем пахнет дождь!

– Так до первого дождя еще не одна неделя, сезон муссонов еще далеко, – возразил Самир.

– Дождь не только проливается над головами, – загадочно ответил отец. – Можно обнаружить дождь у себя под ногами, в земле. Посмотрим, чем пахнет дождь, добытый из земли.

У Самира аж в носу защекотало от предвкушения чего-то интересного.

– Самир, когда к чему-то принюхиваешься, всегда иди от земли, – учил Вивек. – Мы с ней одно целое: с почвой, глиной, полями, даже камнями. Земля, митти, дхарти, бхуми, замин… Как бы мы ее ни называли, она будоражит наше воображение и вдохновляет.

Похоже, тирада, которую он выдал, привлекла внимание пассажиров по соседству. Тот господин, что сидел напротив, из сикхов, одобрительно кивнул – оказалось, он работает на земле и всей душой предан своему делу.

Поезд уже подъезжал к Дели, когда Вивек заключил:

– И вот что, путтар: где бы ты ни оказался, хоть на другом конце света, от этой земли тебе не убежать, она вошла в твою плоть и кровь.

Самир не очень понял, но ему стало любопытно.

В Дели все трое пересели на поезд Ост-Индской железной дороги, который несся стрелой через Объединенные провинции и доставил их в Лакхнау. День постепенно гас, переходя в сумерки, и уже на закате они наняли тангу и потом еще почти три часа добирались до города Каннаудж, парфюмерной Мекки Индостана. Они уже приближались к окраинам города, и тут Самир принюхался: в воздухе появились едва уловимые нотки кустарника мехенди, источника хны, а еще – жасминовых плантаций. Итак, они приближались к таинственному месту назначения: Вивек показывал вознице танги дорогу. Мохан же все спал, он заснул сразу, едва только они выехали из Лакхнау.

Утром следующего дня Самир наконец повстречался с тем самым парфюмерным мастером, о котором столько слышал. Кхушбу Лал, чье имя как нельзя более подходило для такой профессии, – кхушбу значило «аромат», – приветствовал их на пороге своего парфюмерного магазина. Вивек, впервые увидевший Кхушбу Лала в 1903 году в Анаркали еще десятилетним мальчиком, а потом – в 1920 году, уже когда вернулся из вилаята, почтительно коснулся ног старика, выражая ему свое уважение. Не один десяток лет миновал с тех пор, как Кхушбу Лал, некогда легендарный парфюмер со смелыми идеями, оставил суматошный Лахор и переехал в славящийся стилем Каннаудж, став тонким знатоком по части ароматов. Несмотря на преклонный возраст, чутье у него оставалось, как и прежде, отменное.

Семейство занималось производством иттаров издавна, еще когда самого Кхушбу Лала и в помине не было. Начал дело его дед в середине XIX века; со временем он сделался самым крупным в Индостане производителем древесного, с ноткой дыма и кожи, масла ципреола и бархатистого сандала. Миновало уже без малого столетие; у Кхушбу Лала, патриарха семьи и главы семейного дела, появились помощники: сын и внук.

– Давайте-давайте, заходите, – пригласил за собой старый парфюмер. Его покрасневший рот был полон бетеля, старик шел, припадая на клюку. – Мы только что приготовили свежий шербет из кхаса.

Самир вошел; комната была напоена ароматами кедра и лемонграсса. Его подвели к низенькой кушетке и усадили. Кхушбу Лал сел перед ним; светло-зеленая курта мягко облегала его округлый живот. Принесли шербет, и Самир взял свой стакан. Кхушбу Лал подался вперед, стремясь рассмотреть молодого человека, при этом он продолжал жевать листья бетеля, и голос его звучал глухо, неразборчиво.

– А ты, должно быть, Самир? Добро пожаловать в наш парфюмерный город, наш сугандхиттапобхуми.

– Сугандхиттапобхуми?

Кхушбу Лал потянулся за плевательницей и сплюнул красную от бетелевого сока