Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– Ну… в общем, это тебе, – волнуясь и запинаясь, пробормотал он. – Духи из туберозы, я работал над ними не один год.

– Не один год?! – поразилась она.

Развязав тесемки мешочка, Фирдаус вынула флакон духов, непохожий ни на один из тех, что ей до сих пор встречались. Он был изысканной формы, весь покрытый золотой филигранью. Изящные цветы, изогнутые листья и переплетенные стебли завораживали, и она невольно провела кончиками пальцев по выпуклой поверхности флакона.

Самир, сидя напротив, смотрел на нее с улыбкой. Несколько недель назад он, не будучи уверен в том, как оценит его работу дядя, решил сначала показать духи матери. Савитри, едва вдохнув, сразу поняла: этот аромат с сильной цветочной нотой сердца предназначен для любимой девушки. Для Фирдаус. Спустя несколько дней она зашла к Самиру в комнату с изящным, ручной работы, золотистым флакончиком, достойным вместилищем для его духов; это был старинный сосуд, ничего подобного у них в магазине не продавалось. Гадая, где это мать раздобыла такую вещицу, Самир с радостью принял флакон.

Время шло, а Фирдаус еще даже не отвинтила крышку флакона. Самир нахмурился, нервничая.

– Это самые первые мои духи, – сказал он. – Я придумал их для тебя.

Она из вежливости открыла флакон и послушно втянула носом.

– Чудесные, просто чудесные! – выпалила она, вспомнив, как мать отзывалась об иттарах из магазина семейства Видж.

Самир пристально посмотрел сначала на нее, потом на флакон.

– Не понравилось. – От обиды его голос прозвучал сдавленно. – Ничего, я придумаю другие. – Он вспомнил аромат, перебивавший запах убтана, которым пользовалась Фирдаус. – Тебе больше нравится роза. Угадал?

Фирдаус, в отличие от других девушек, была равнодушна к цветочным ароматам. Она не любила розу, да и роза ей не шла. Но она знала, что Самир выделяет этот цветок из прочих, и молча кивнула. Юный парфюмер, ни о чем не догадываясь, просиял.

Фирдаус жалела, что не оправдала надежд Самира, ждавшего от нее восхищения; она положила руку на столик и, преодолевая робость, медленно придвинула к нему. Будь она смелее, зашла бы дальше, коснувшись его руки, но из присущей ей скромности она остановилась на полпути – между ними естественной преградой пролегла салфетка. Однако Самир тут же устранил всякое препятствие – он двинулся ей навстречу, и теперь их руки оказались рядом. И никто из окружающих не возмутился, никто даже не заметил. Фирдаус ощущала его легкое прикосновение; волоски на его руке были тонкие и мягкие. «Словно тончайшие ворсинки льна в бумаге ручной выделки», – подумала она про себя. Они молчали, их руки по-прежнему слегка касались, и Фирдаус подумала: запомнятся ли ей эти ощущения? Сможет ли она, вернувшись домой и перенесясь мысленно к этим мгновениям, отчетливо вспомнить прикосновения его руки?

– Почему ты так на меня смотришь? – смущаясь, спросила Фирдаус.

– Просто я… – он замолчал, подбирая слова, – я пытаюсь запомнить тебя.

А разве она, Фирдаус, скрываясь все эти годы под покровом молчания, не делала то же самое? На память тут же пришел тот самый удивительный вечер, когда она разглядывала лицо Самира, насчитав на нем шестнадцать родинок.

Самир вдруг встал из-за столика и, обогнув его, сел рядом с ней. Они сидели в самой дальней части ресторана, скрытые от глаз посторонних, и Самир тихонько попросил ее закатать длинный рукав и протянуть ему руку. Встревоженная Фирдаус уставилась на него; в ее глазах читался испуг.

– Ты не доверяешь мне? – ласково спросил он ее.

С опаской глянув по сторонам, она сделала так, как он просил.

Самир спустил два серебряных браслета ей на запястье и медленно подвернул длинный рукав ее тонкого муслинового камиза повыше локтя. Фирдаус сидела, замерев, не дыша. Она ясно сознавала, что никогда еще не открывала так много. Нервничая, она снова принялась озираться; при глубоком вдохе отчетливо выступали ее ключицы. Они с Самиром сидели, касаясь коленями, у нее дрожали пальцы. Самир нежно провел по ее руке, остановившись на ямке с внутренней стороны локтя.

Он оглядел ресторанный зал. Официанты заняты: одни обслуживали посетителей в зале, другие сновали на кухне. В их сторону никто не смотрел, никого и близко не было.

Самир, держа ее вытянутую руку в своей, склонился и вдохнул там, где ямка локтя. «Представь, будто это остров. Там нет никаких запахов, туда можно попасть ненадолго, чтобы собраться с силами и передохнуть». Она была для него этим самым островом. Губами он слегка провел по ее коже, и его прикосновение отозвалось в ней дрожью. Его дыхание говорило о нежности, чувственности, его прикосновения обезоруживали.

– Это единственное место на теле у человека, которое не имеет никакого постороннего запаха, здесь пахнет только тобой, – объяснил Самир. Он мог спрятаться от всего мира в этой ямке. Он мог нырнуть туда, уйти с головой, раствориться. Вдыхая ее запах, он забывал о времени.

– И как же я пахну? – поинтересовалась Фирдаус.

Он предложил ей самой попробовать, но она отказалась.

– Я хочу знать, что об этом думаешь ты.

Ее запах запечатлелся в его памяти с тех самых пор, как он встретил ее, почти десять лет назад. Глядя ей прямо в глаза, Самир признался:

– Я как будто снова дома. Фирдаус, где бы ты ни оказалась, где бы я ни почувствовал этот запах, там и только там мой приют, мое пристанище.

– И мой, – отозвалась она. – Вахи мери панах хей.

Если у Фирдаус и оставались какие опасения, чувства Самира окончательно их развеяли. Рядом с ним она становилась смелей, его присутствие вдохновляло, давало ощущение надежности.

Она в свою очередь вынула из сумочки подарок: белый конверт.

– Аур йекья хей? – спросил Самир.

– Это тебе от меня. Хамари тараф се, тумхарелие.

Недавно Алтаф сводил жену и дочь в фотоателье возле мечети. Уже много лет он мечтал о хадже в Мекку и наконец скопил достаточно, чтобы всей семьей отправиться в паломничество; дело оставалось за формальностями. В ателье их сняли каждого отдельно на документы для выезда, а потом сделали еще одну фотографию, заставив принять торжественный вид.

Самир раскрыл конверт. С черно-белого фото на него смотрела застывшим, немигающим взглядом Фирдаус: в камизе с белой вышивкой и дупатте, наброшенной на голову, с косой, перекинутой через плечо. Да, это была она. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и единственная родинка на подбородке, Фирдаус и мерцающий гвоздик-бриллиант в носу.

Поднеся фотографию к губам, он поцеловал ее и спрятал в портмоне. Там она, Фирдаус, и останется, навсегда рядом с ним.

Она в ответ ничего не сказала, но его бесхитростный жест тронул ее до глубины души.