Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– Тара Сингх… Господин Тара Сингх… – выпалил он, задыхаясь. – Капуртала-хаус… Он выступает с речью, прямо там!

Мальчик с минуту посидел на корточках, переводя дух, и помчался дальше извещать других.

Стоя посреди сладковатого аромата сандала, Самир с Усманом переглянулись и стали спускаться. Арифу и Джамилу они поручили следить за перегонным процессом. В самом магазине Вивек и Мохан уже собирались.

– Путтар, останься, приглядишь за магазином, – велел отец сыну тоном, не допускавшим возражений.

– Но я тоже хочу пойти! – настаивал возмущенный Самир. В последнее время многие его друзья активно участвовали в организациях и партиях, выступавших против раздела страны, и ему не хотелось оставаться в стороне. – Если речь о едином Индостане, я тоже хочу быть там! Я хочу сражаться!

Вивек положил руку ему на плечо.

– Вот потому-то ты и останешься. Хватит уже сражений с нашей семьи. Усман, ап айе, пойдем с нами.

Внутри Самира все кипело, однако он смолчал.

Усман неуверенно двинулся за своим начальством; приглаживая бороду и снимая шапку топи, он с тревогой размышлял о возможных последствиях этой самой речи.

В тот день Ариф и Джамил собрали свои пожитки и ушли домой раньше, опасаясь стать невольными участниками каких-нибудь беспорядков. Лишь Самир – словно раздосадованный алхимик в окружении батареи склянок – остался в магазине. Он не сомневался, что его друзья убежали слушать речь, не говоря уж о Сундере с братом Джагдишем, сколотившим студенческую группу, выступавшую против раздела страны. Самир не хотел торчать в магазине, его так и тянуло туда, к ним. Спустя два часа братья Видж вернулись в пустой, без единого покупателя, магазин. Изо всех сил торопя Самира, они поймали свободную тангу и поспешили в Шах-Алми. А когда добрались до дома, Вивек тут же тщательно запер двери и окна особняка. И семья собралась в комнате деда обсудить события дня.

– Итак, премьер Кхизр Тивана подал в отставку, – объявил Мохан семье. – Поначалу Мусульманская лига, возликовав, устроила праздничную процессию, однако возле Золотой мечети произошло столкновение.

У Самира екнуло сердце.

– Что за столкновение? – выпалил он, боясь за Фирдаус.

– Средь бела дня кого-то из процессии ударили ножом. Сразу примчалась полиция, но оказалось, что это только начало. Еще утром Тара Сингх, лидер сикхов, произнес на Пенджабской ассамблее в районе Гархи-Шаху речь перед рассерженной толпой, выступая против образования Пакистана. Потом, вместе с членами Индийского национального конгресса, он повторил то же самое в Анаркали, дав обещание покончить с Мусульманской лигой. С нами был Усман, но он быстро исчез. Как я понял, уже после толпа напала на ни в чем не повинных мусульман, владевших лавками в Бансавала Базаре, сразу за Шах-Алми, и избила людей палками.

Мохан сделал паузу, давая всем время переварить услышанное.

– Баба, – обратился он к отцу, – день ото дня становится все хуже. Сачи бат батаван. По всему Пенджабу творится страшное: индусы и сикхи по одну сторону, мусульмане – по другую. Все будто с ума посходили, я такого еще не видел.

Сом Натх одного за другим обвел всех членов семьи взглядом: на лице каждого читалась тревога.

– Но ведь это не решение! Разделить страну… Да такое попросту не поддержат!

– Даже если это и так, – несмело заговорила Савитри, – даже если так, баба, в Лахоре сейчас может быть опасно, подумайте. В Амритсаре, всего в часе езды, у нас родственники. Можно переждать там.

– Если мир вокруг изменил тебе, не оправдав твои надежды, самое последнее, что ты можешь сделать, – это изменить самому себе. В такие времена мы должны стоять за правое дело, – тихо произнес Сом Натх. – Путтар, Савитри, аб сади галсун, послушайте, что я вам скажу. Я скорей выйду к этой беснующейся толпе, я принесу себя в жертву, но дом не оставлю. Курбан хо джаванга, лекинисгхар ну нахи чхорунга!

Он помолчал, а когда вновь заговорил, в его голосе звучала непреклонность и вместе с тем печаль.

– Я здесь родился, сюда после свадьбы привел жену, здесь она умерла, и я тоже умру здесь. Можете ехать куда хотите, туси джаначанде хо то джао, а я остаюсь.

Воцарилась тишина.

Сердце Самира все сильнее сжималось от страха, он уже не мог спокойно сидеть и, вскочив, бросился к выходу. Как она там? Не пострадала ли ее семья? Неизвестность мучила его.

Остальные четверо членов семьи молча посмотрели на него.

– Там… в перегонном цехе… сандал… – запинаясь, пробормотал Самир, на ходу изобретая предлог, чтобы выйти. – Надо проверить чаны, не то вся партия испортится.

– Оставь, – махнул рукой Вивек. – Сегодня никто не покинет дом.

Правительство, озабоченное тем, как быстро накалялась обстановка, объявило комендантский час, неукоснительно соблюдавшийся с восьми вечера и до семи утра: ночами тихие, пустынные улицы города нагоняли жуть. На некогда оживленной Молл-роуд теперь разве что пробегали один-два прохожих, и прежде роскошный бульвар стал напоминать проселочную дорогу где-нибудь в сельской местности. Жители Старого города в страхе сидели по домам, магазины в Анаркали по-прежнему стояли закрытые, а та партия сандала наверняка испортилась.

Когда Мохану удалось выскользнуть из дома – он хотел связаться с родственниками в Амритсаре, – оказалось, что телефонные провода на почте безжизненно повисли; Савитри, навестив родню в Вачовали, узнала, что они уезжают в гористую Шимлу, где пробудут несколько месяцев; Вивек слышал, как соседи утверждали, будто в городскую воду подсыпали яд, по мохалле носились слухи о том, что сточные канавы залили керосином и он в любой момент может вспыхнуть. Древний Лахор накрыла зловещая тишина, время от времени нарушаемая вспышками насилия. И вот посреди этого хаоса на должность вице-короля присягнул Луис Маунтбеттен, на которого была возложена обязанность передать власть от британцев индийцам.

Все то время, что длился комендантский час, Самир, как и многие другие, отрезанный от внешнего мира, маялся в удушающей атмосфере. Дни тянулись мучительно долго; он то скучал у окна, надеясь получить весточку от друзей, то писал Фирдаус – обыкновенно раз в неделю.

В соседней комнате Вивек сидел запершись, не решаясь выйти и столкнуться лицом к лицу с внешним миром. Однажды, подойдя к шкафу, он вынул оттуда небольшой сверток, завернутый в льняную ткань. Положив сверток себе на колени и бережно развернув его, он извлек бамбуковую тростинку и провел пальцем по остроконечному перу со следами чернил. Перед ним вспыхнули и погасли лучистые фисташково-зеленые глаза Икбала Хана на лице, забрызганном грязью и кровью. В отдалении