Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

где враждебные настроения между общинами сгущались подобно зловещим тучам во время муссонных дождей. Поскольку на первый взгляд было трудно разобрать, кто есть кто среди пенджабцев, многие индусы стали рисовать на лбу тилак, а мусульмане – носить топи, называя шапку «джинна» – по имени своего лидера, Джинны-сахиба. В газетах советовали христианам и потомкам от смешанных браков англичан с индийцами надевать крестик, обозначавший их религиозную принадлежность. Покупатели на рынке, прохожие в переулках то и дело перешептывались: «Лахор кидхарджайега?» Люди гадали: по какую сторону границы определят Лахор, оставаться или спешно покидать город? Семья Видж никуда не собиралась уезжать, рассудив просто: беспорядки сойдут на нет, и они по-прежнему будут жить в Лахоре, чей бы он в итоге ни оказался. Но Самира, давно не видевшего Фирдаус, будущее страшило, он не был уверен в нем. Во многих районах города возобновились вооруженные нападения и поджоги, и в попытке защититься от мусульман неверные принялись сооружать заграждения и укрываться на крышах своих домов, запасаясь кирпичами и камнями. И снова в городе ввели комендантский час.

Тем временем Сундеру и Джагдишу удалось привлечь на свою сторону еще больше молодежи из числа индусов и сикхов, поклявшихся биться за Лахор; от этой их борьбы всерьез страдала учеба. Многие были свидетелями устроенного недавно мусульманами в Папар-Манди пожара. Тогда прибывшая полиция, по большей части все те же мусульмане, не позволила местным жителям, среди которых были в основном индусы, выбраться за пределы Старого города, поскольку действовал комендантский час. Лахорцы, не доверяя больше властям, решили позаботиться о своей безопасности сами, заявляя, что они не дадут оттяпать от Пенджаба ни кусочка, ни полкусочка. В середине июня трое подростков-мусульман швырнули на территорию больницы Лачман Дас возле Шах-Алми бомбу, отчего погибло человек сорок; это еще больше разъярило возглавляемую Сундером и Джагдишем молодежь. Было назначено собрание, на котором предполагалось выработать план действий; весть об этом дошла через Притхви и до Самира.

– Это битва за Лахор, – сказал ему Притхви; глаза его горели огнем энтузиазма. – Битва за наш дом, за землю, где мы родились. Мы не позволим раздробить Индостан на части, не позволим кромсать Лахор. Подумай хотя бы о Фирдаус, о том, какое вас ожидает будущее. И вступай в наши ряды. Хотя бы ради нее.

23. Мир в огне

Собрание должно было состояться после полуночи за пределами Старого города. Задолго до того Самир, снедаемый желанием увидеть Фирдаус, услышать ее запах, сел у окна и принялся писать ей, как обычно писал каждую неделю. На следующий день он прокатится на велосипеде, проверит, не вернулось ли семейство Хан. Разговор с Притхви взволновал его, он теперь ясно представил будущее – его не должна потревожить никакая разделительная линия.

«21 июня 1947

Фирдаус, даже не помню, как жил раньше, без тебя, наверное, и не жил вовсе, а так… Отныне моя жизнь неразрывно связана с тобой, и только с тобой. С наступлением августа забрезжит новый свет, и для страны, и для нас. Я мечтаю жениться на тебе в свободном Лахоре, и неважно, отойдет ли он Индии или Пакистану. Эта земля по-прежнему будет нашей землей, эта история по-прежнему будет нашей историей. Ты и я, мы останемся прежними, по ту сторону или по эту.

Твой Самир»

Он сложил лист пополам, поцеловал его и надежно спрятал в портмоне. А потом все лежал на кровати, дожидаясь, когда пробьет полночь. Услышав, как тихонько звякнул о стекло камешек, брошенный в окно, глянул вниз: там стоял Притхви с велосипедом. Особняк «Видж Бхаван» затих, в небе взошла луна; босиком, держа туфли в руках, Самир выбрался из дома через боковую дверь и, оказавшись на куча Решмия, уехал с другом.

В тот же вечер Зейнаб протянула мужу письмо, попросив прочесть его. Оно было из Дели, его принесли сегодня утром. Зейнаб сидела рядом, тщательно счищая кожуру с яблока и разрезая его на четыре дольки. Откашлявшись, Алтаф начал читать вслух. Пока раздел страны еще только назревал, Мухаммад, брат Зейнаб, решил перебраться в Лахор и извещал сестру о том, что вся семья – жена Надира, сын Фахад и дочери-близнецы Сайра и Ситара – приедет в июле.

Зейнаб слушала письмо бхай-джана, и глаза ее заблестели.

– Мы так давно не виделись… До чего же здорово, что теперь они будут рядом! Знаешь, Хан-сахиб, о чем я подумала… Фахад с отцом занимаются коврами. Ему двадцать два, он ненамного старше Фирдаус. По-моему, они составят прекрасную пару. Что думаешь?

Алтаф тут же метнул взгляд на приоткрытую дверь в комнату Фирдаус и молча, одним жестом попросил жену говорить тише. Зейнаб отмахнулась; про себя она решила, что завтра же ответит на письмо брата. Алтаф, оказавшись меж двух огней безмолвного противостояния жены и дочери, горестно вздохнул.

Позже, в то время как Зейнаб ушла мыть посуду, Алтаф постучал к Фирдаус. Поначалу казалось, что девушка увлечена книгой, но стоило ей поднять голову, как по ее заплаканному лицу стало очевидно: она все слышала. Дочь в замешательстве посмотрела на отца, своего защитника, своего адвоката, вид у нее при этом был беспомощным. Но он отвел взгляд, перевел его на Золотую мечеть, видневшуюся в окне. В памяти его еще живы были воспоминания о жестокой расправе над Ризваном, он испытывал ужас, читая в ежедневных сообщениях из газеты «Рассвет» о жертвах среди мусульман.

– Аббу, – шепотом позвала дочь. – Самир…

– Знаешь, Фирдаус, пора тебе уже забыть о нем. Эта война, она сильнее тебя, сильнее его. – Алтаф скрестил руки на груди. – Не у всякой истории любви обязательно счастливый конец.

Фирдаус смотрела на него непонимающим взглядом: неужели поток истории безжалостно захлестнет ее, лишив надежды – сначала на время, а теперь насовсем? Она так старалась уберечь свой мирок, она охраняла его как святыню. Как же вышло, что хаос внешнего мира захватил и отца, изменившего своим убеждениям? Собравшись с духом, Фирдаус открыла было рот, но так ничего и не сказала. Она обвела взглядом комнату: ломкую, горчичного цвета гирлянду из высохших жасминовых цветов, теперь висевшую на стене, внушительных размеров коробку с любовными письмами, лежавшую под столом, отца, пол, луну в окне, ничем не скованную, свободную… Ее охватил гнев, но она не умела дать ему выход.

– Аббу, пожалуйста, – взмолилась она; на ее глаза набежали слезы.

Алтаф стиснул зубы.

– Но Фахад… Фахад-бхай… – она еще пыталась сопротивляться, но в голосе уже слышалось поражение. – Мы ведь близкие родственники.

– Фирдаус, не