Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– Усман, дело ведь не в людях, это наверху никак не могут поделить страну, – убеждал его Вивек. – Йе саб сиясати чал хей. Ты же начинал с нами… Случись что, мы тебя в обиду не дадим. Обещаем.

Усман печально улыбнулся.

– Так-то оно так, Видж-сахиб, да только своя рубаха всегда ближе к телу.

– Разве ты нам не свой? В Лахоре всегда уживались люди самых разных религий, – уверял его Сом Натх. – Сикх, индус, мусульманин – все жили вместе. Все мы пенджабцы, это наша общая культура, никакие политические козни нас не разобщат. Туси апне ап ну хамсе алагтходи на кар сакте а, мы – единое целое, ты не можешь взять и оторвать себя от нас.

– В армии между нами не было никаких разногласий. Мусульмане были мне такими же боевыми товарищами, как индусы или сикхи, – прибавил Вивек. – Мы сидели в одних окопах, сражались против общего врага, за общее дело. И сейчас так же, разве нет? Никаких «я» или «ты», Усман, только «мы». Все вместе. Подумай, может, когда все это закончится, вернешься?

Главный мастер перегонного цеха смотрел себе под ноги.

– При всем уважении к вам, сахиб… Считаю, что и вы должны уехать из города, пока все не уляжется.

– Но, Усман-чача… – начал было Самир, однако перегонщик жестом остановил его, печально качая головой.

Погрустневший Сом Натх вздохнул. Ему вспомнился Башир и воздушные змеи. Он подумал о стариках Анаркали: давние приятели сидят все вместе, несмотря на различия в вере. Он подумал о Лахоре – городе, в котором родился, городе, в котором течет Рави, городе сикхских махараджей, городе Великих Моголов, городе древних индуистских раджпутов. Ему вспомнилось, что предрек тогда Муштак Алам: с каждым днем сказанное им все более походило на правду.

Обведя взглядом наглухо закрытые окна, запертые на замки двери, вдохнув спертый воздух, он заговорил:

– До сих пор все общины Лахора жили вместе, никто не обособлялся. И эти бесчинства, эти страдания, это горе, память об этом времени тоже будут общими. И покинем ли мы город или останемся, Усман, путтар, все будем одинаково страдать от его утраты.

«20 мая 1947

Фирдаус, этот комендантский час словно смертный приговор, мы напрочь отрезаны от внешнего мира. Иногда нет воды, бывает, печь дровяную разжечь нечем. Порой вокруг столько слухов, что, кажется, и дышать уже нечем. И в природе сплошная тоска: кассии завяли, стручки мелии побурели на солнце. На прошлой неделе, когда комендантский час временно отменили, я проезжал на велосипеде мимо вашего дома – заперто. Отправился к мечети, к каллиграфическому классу – тоже заперто. Аж на душе стало нехорошо. Но мне повстречался мавлави, и он-то сказал, что устад-сахиб на время беспорядков вывез свою семью.

Эти невыносимо долгие дни комендантского часа лишили нас божественных ароматов, наполнявших раньше магазин. Жасмин, сандал, роза уступили место запахам самым приземленным: дыма, керосина, лепешек роти, непроваренных бобов. Однажды отец сказал, что наше ремесло дарит людям утешение, успокаивает, облегчает их страдания и дает передышку. Временами, когда мир меняется до неузнаваемости, даже слабое дуновение знакомого аромата способно перенести нас туда, где все остается по-прежнему. Но мне начинает казаться, что это правило больше не действует. Магазин иттаров закрыт, в городе то и дело учиняют поножовщину, улицы Лахора начали патрулировать войска гуркхов. Недавно возле мечети возник пожар: подожгли площадь Вазир-Хан-Чоук, рынок пряностей Акбари Манди и что-то еще на куча Ванватан. Но когда я узнал, что ты далеко от тех мест, у меня от сердца отлегло.

Лахор как будто замер в ожидании; вот и у нас возникла передышка, и мы робко надеемся на чудо. Ты стала для меня такой недосягаемой! По ночам я мечтаю обернуться одной из засушенных тобой веточек или курчавым листом, а лучше – полировальным камнем, чтобы навечно остаться в твоей согревающей теплом ладони. Я, хранитель рая, кхазин-е-фирдаус, ожидаю тебя.

Твой Самир»

К концу мая семейство Видж всерьез обеспокоилось: ходили слухи, что мусульмане, желая выкурить иноверцев из Лахора, вознамерились поджечь общины индусов и сикхов. В доме начали собирать все ценности, какие были, решив для пущей надежности запереть их в магазине: если случится поджог, в Анаркали они будут в большей безопасности, нежели здесь, в квартале, где и мусульман-то почти нет. Мохан и Сом Натх собрали деньги и купчие: на дом, магазин и цветочные поля в Паттоки; Савитри принесла завязанные в дупатту украшения, Самир добавил свои записные книжки с формулами ароматов. Большая часть сокровищ Вивека – дневники из страны вилаят, саквояж из коричневой кожи, флаконы с духами – уже хранилась в парфюмерной лаборатории. В общую кучу он добавил лишь старый оловянный пенал, в котором лежали перо Икбала Хана и выцветшая фотография пары, слишком дорогая Вивеку, чтобы ее потерять. Затем, после долгих раздумий, он положил в пенал еще одну реликвию войны – острый, украшенный ручной резьбой по рукояти нож в деревянных ножнах – и захлопнул крышку. Упаковав все это в небольшой чемодан из дубленой кожи с медными застежками и обитыми медью углами, они принялись ждать; город тоже затих.

И вот с первого июня комендантский час временно отменили. Прикрывая глаза от яркого солнца и с опаской поглядывая по сторонам, мужчины семейства Видж двинулись к рынку в Анаркали, неся с собой чемодан с сокровищами. Савитри и Сом Натх с тревогой наблюдали за ними из окна. Жители Лахора, месяцами сидевшие в четырех стенах, потихоньку начали выходить: кто за овощами, кто отпереть магазин или контору. В доме возле Золотой мечети вновь объявилось семейство Хан, накануне вернувшееся из района Бадами-Багх; в этот утренний час они принялись за скромный завтрак, который Зейнаб удалось соорудить из продуктов, выдававшихся строго по норме.

Однако вечером 2 июня 1947 года семья Видж и некоторые другие владельцы магазинов в Анаркали слушали выступление по Всеиндийскому радио вице-короля Маунтбеттена; тот подтвердил, что вскоре единый и неделимый Индостан, каким они его всегда знали, прекратит свое существование. Независимость будет предоставлена индийцам в августе 1947 года при условии раздела страны. И хотя точные границы определит Пограничная комиссия, деление на Индию и Пакистан – вопрос решенный, провинции же Пенджаб и Бенгалия поделят между обеими странами. После Маунтбеттена говорил Неру от Индийского национального конгресса, Джинна от Всеиндийской мусульманской лиги и Балдев Сингх от сикхов: все они поддержали раздел страны.

Заявление восстановило мир повсеместно, кроме Пенджаба,