Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Прошло без малого тридцать лет, а Вивек все жил воспоминаниями об этой мало кому известной дружбе и уж совсем неизвестной смерти. Бамбуковый калам, который по праву должен был перейти к другому, находился не в тех руках. Вивек завернул калам и сунул тряпичный сверток обратно в шкаф, затолкав его как можно дальше. Он столько времени потратил, стараясь забыть о войне, и вот она снова у них на пороге. Ему казалось, что это было в прошлой жизни: пересекая черные воды океана, он вместе со многими мечтал, что однажды британскому владычеству придет конец. Но никто тогда и думать не думал о том, какой ценой достанется свобода.

Теперь же все делились на «тех» и «этих», а ведь еще недавно составляли единое целое. Как будто тело рассекли надвое, и эти две ненасытные половины пожирали одна другую. Столкновения участились, испещрив красными отметинами замысловатую городскую карту: единичные цветки то тут, то там распускались, образуя кровавые букеты. В своем роде поле битвы. На котором каждый первым стремился «застолбить» территорию. Вот только победителя не будет. «Красный, багряный, пурпурный, киноварный, бордовый, ржавый, бурый». В марте 1947 года фестиваль Холи запомнился не многоцветьем порошковых красок, как раньше, а пролитой кровью, оставив несмываемые пятна в памяти и рассказах тех, кто выжил и запомнил эти события.

22. Передышка и робкие надежды

Уже и апрель наступил, однако в городе по-прежнему соблюдался комендантский час, и это воцарившееся на короткое время спокойствие усыпляло бдительность лахорцев, заставляя поверить, что жизнь вернулась в прежнее русло. После завтрака Алтаф шел в каллиграфический класс. Что же до Фирдаус, то ей больше не позволяли даже показываться на улице: недавно студенток из ее колледжа, устроивших митинг в поддержку Мусульманской лиги, разогнали слезоточивым газом и дубинками. Зейнаб воспользовалась тем, что дочь сидит дома, и решила приохотить ее к ведению домашнего хозяйства.

В дни, когда комендантский час отменяли, Самир проезжал на велосипеде мимо дома возлюбленной, передавая ей письма, скопившиеся за недели. Он ждал под окном, пока Фирдаус не появлялась и не спускала ему корзинку, которую мать привязала длинной веревкой к ограде балкона, чтобы поднимать наверх овощи. В эту корзинку Самир и складывал все свои письма. Фирдаус никому не рассказывала об их тайном общении – мать запретила ей видеться с Самиром. Запрет и правда соблюдался, влюбленных удавалось держать на расстоянии, если не считать этого время от времени происходившего ритуала.

Апрель был в самом разгаре. Однажды утром Алтаф шел от почти безлюдного рынка Кашмири Базар к мечети Вазир-Хана. Вообще-то занятия пока прекратились, и большинство каллиграфических классов стояли запертые. Да и молитвенные беседки для ученых богословов, находившиеся во дворе мечети, пустовали. Но даже если работы было немного, Алтаф предпочитал трудиться в классе. Бывали дни, когда вынужденное затворничество, да еще настойчивые увещевания Зейнаб, убеждавшей его в необходимости присоединиться к шествиям и митингам Мусульманской лиги, переполняли чашу его терпения. В такие дни он искренне сочувствовал дочери, которая послушно, не прекословя, исполняла все поручения матери.

В тот день он дошел до ступеней мечети, где его встретил уже почти забытый аромат, столь всепоглощающий, что на мгновение заслонил собой ужасы многих месяцев резни. Ну конечно, это гулабджал – служитель окропил землю розовой водой. Раньше ритуал проводился каждый день, теперь же приходилось ограничиваться пятницей, днем молитвы. Стоя у входа в мечеть, Алтаф вспомнил о друге-парфюмере: как тот поживает? На душе у него было неспокойно, он нет-нет да порывался съездить на другой конец города в Анаркали. Но не все так просто: пока весь мир сражался за землю, в стенах дома семьи Хан тоже шла битва, пусть и местного значения, невидимая чужому глазу. В этой битве Алтаф, с юности проникшийся светскими убеждениями, в конце концов проиграл, уступив непреклонной Зейнаб, и ниточки искренних привязанностей оборвались.

День выдался на удивление спокойным; после молитвы аср каллиграф запер класс и уже спускался по лестнице, ведущей от мечети. На майдане было пустынно, но вдруг Алтаф заметил в отдалении что-то, грузно привалившееся к мраморному фонтану. Остановившись, он огляделся по сторонам и двинулся в том направлении. На полпути дорогу ему преградила тоненькая струйка чего-то липкого, красного. Встревоженный, он пошел вдоль нее. Она привела его к изуродованному телу; из раны, в которой все еще торчал кирпан, сочилась кровь. Поблизости валялась кем-то брошенная длинная палка. Вокруг хищно роились мухи.

Алтаф перевернул тело и тут же вскрикнул: это был Ризван. Пошатнувшись и не удержав равновесие, Алтаф упал навзничь. Внезапно мир вокруг посерел, окропленный кровью – точно аляповатый лист крапчатой бумаги для переплета. Поспешно схватив свои вещи, Алтаф побежал – и бежал, не останавливаясь, до самого дома. Уже на следующий день семья Хан собралась и уехала на окраину Лахора, в Бадами-Багх, где жила Насрин.

Однажды в мае Усман постучал в дверь «Видж Бхавана». Черной, связанной крючком шапочки куфи, которую он обычно носил, на нем не было, бороду, раньше торчавшую во все стороны, он тщательно пригладил – все эти предосторожности ему приходилось соблюдать в районе Шах-Алми, среди жителей которого почти не было мусульман. Выглядел Усман встревоженным.

Вивек, Мохан и Сом Натх прошли с ним в гостиную. Самир встал у порога, облокотившись о дверной косяк. Савитри, собиравшей угощение, ничего не оставалось, как подать мутный черный чай: с продуктами перебои, и молока не достать. То тут, то там устраивали погромы, и те, кто трудился в гошалах[100], опасались возвращаться к работе. Испытывая неловкость за столь скудное угощение, Савитри поставила поднос на столик и тут же исчезла.

Сом Натх вздохнул.

– И угостить-то нечем… Уж ты не обессудь, путтар.

– Что вы, не стоило беспокоиться, – возразил Усман, пригубив отдававший горечью чай. Потом вытащил из кармана огромную связку ключей и положил ее на диван.

– Видж-сахиб, – обратился Усман к Вивеку, – я пришел сказать, что больше не могу работать в перегонном цехе. Поначалу все казалось, что беспорядки вот-вот стихнут, однако в районе ворот Мочи обстановка все хуже и хуже. Моему племяннику Ясиру, который работает в аюрведической лавке «Бели Рам», угрожали, и это средь бела дня. И потом, я собственными глазами видел, как людей избивают. В общем, не могу я подвергать опасности свою семью, работая… – тут он запнулся, – работая на индусов.

И пододвинул связку ключей от перегонного цеха и магазина к братьям.

– Ариф и