Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Утром 17 августа, когда забрезжил восход, город на берегах реки Хугли, усеянный трупами, затянуло зловонным запахом смерти. И с этого акта насилия фактически, на государственном уровне, началось уничтожение складывавшейся веками традиции мирного сосуществования. И речь шла уже не о том, чтобы примкнуть к Индийскому национальному конгрессу или к Всеиндийской мусульманской лиге, выбрать Индостан или Пакистан, дело было даже не в идее отдельного государства. Нет, красивую обертку содрали, и обнажилась самая суть, с ножами и топорами, палками и камнями: уродливая и откровенная первобытная форма неприятия.

Индусы или мусульмане, «мы» или «они».

Прошел год, наступил март. Как-то Зейнаб Хан сидела у окна, задумчиво глядя на разложенную на коленях узорчатую ткань. Полотно по всей длине прочертила одна-единственная прореха. Соединив обе половины как можно точнее, Зейнаб попыталась выровнять их края по рисунку и сшить.

«Уф йеладки на», – в сердцах пробормотала она.

Это случилось в начале недели: Фирдаус выходила из комнаты, и шаль защемило дверью. Попытавшись выдернуть шаль, Фирдаус с силой потянула ее и разорвала посередине. Зейнаб заправила края дупатты за уши и повернулась к свету. Ярко-зеленую, как оперение попугая, шаль отец подарил дочери совсем недавно, на ее день рождения. Сотканная вручную и затейливо вышитая по всему полю розовым атласом в кашмирском стиле, шаль обошлась Алтафу в целое состояние. Но все-таки – дочери исполнилось восемнадцать лет. А дочь по своей небрежности возьми да и порви дорогой подарок на самом видном месте. И конечно же, спасать положение должна она, мать. Зейнаб со вздохом подумала: лучше бы Фирдаус отложила все эти рукописи да занятия в колледже да выучилась какой-никакой работе по дому. Все хорошо до поры до времени, но уж и детство прошло, и юность того гляди кончится, а к новым обязанностям Фирдаус совсем не готова.

Сердясь и качая головой, Зейнаб вдела в иголку зеленую шелковую нить и начала зашивать, медленно и аккуратно. Она клала стежок за стежком, и получавшийся шов напоминал ей реку. Торчавшие нити неровных, с махрой, краев Зейнаб старалась загладить, прижимая большим пальцем, но без особого успеха. Да, если уж рвется, ровного края не жди. Она сшила половину шали, когда внимание ее привлек внезапный шум на улице. Быстро поправив дупатту, она глянула в окно.

Возле Золотой мечети собралась огромная толпа: мужчины, женщины, молодежь; кроме того, многие наблюдали, оставаясь в стороне. На весеннем ветру трепетали сотни флагов со звездой и полумесяцем – эмблемой Мусульманской лиги. Плакаты, портреты лидеров, палки и кулаки взметывались в воздух под быстрое скандирование «Пакистан зиндабад!» и «Джинна-сахиб зиндабад!».

Британское правительство, по причине беспорядков, вспыхнувших по всему северу Индостана, а также послевоенного банкротства компаний, объявило о своем намерении передать власть индийцам уже в следующем, 1948 году. Однако эта новость лишь спровоцировала новую волну протестов и насилия, теперь докатившихся до самого Лахора. Магазины и конторы то закрывались, то открывались, манифестации стали привычным делом. Агрессивные настроения в Лиге возросли до такой степени, что даже юнионист Кхизр Хайят Тивана, премьер-министр Пенджаба, настроенный решительно против раздела страны, накануне вечером подал в отставку. Похоже, собравшаяся толпа, шедшая к Молл-роуд, праздновала его уход.

Зейнаб видела, как на Дабби Базаре владельцы магазинов один за другим закрывали ставни. В соседних многоэтажных домах женщины прилипли к стеклам закрытых окон, подглядывали через опущенные жалюзи, некоторые поспешили на крышу, с которой открывался лучший обзор. «Леке рахенге Пакистан!» – «Пакистан будет наш!» – выкрикивала толпа; людей становилось все больше, они кричали все громче.

И… это случилось: зеленый, белый и ярко-оранжевый потускнели, все залило кроваво-красным. До сих пор Зейнаб приходилось слышать лишь досужие сплетни лоточников на базаре да пересуды женщин у мечети, но теперь она убедилась воочию: начинается битва за Лахор.

Из переулков показалась группа мужчин с закрытыми лицами, они были вооружены палками и ножами-кирпанами[99]. «Джо мангега Пакистан, усе милегакабристан! Кто требует отделения Пакистана, того отправим к праотцам!» – что есть силы вопили они. В ответ толпа мусульман зашумела еще громче, оглушая. Оскорбления и ругательства – «кафир, неверный» и «Кхизр дала хей! Покончим с Кхизром, этим грязным политиканом!» – раздавались то в одной группе, то в другой. Внезапно мужчина из группы поменьше выхватил нож и ударил другого, из более многочисленной группы. Зейнаб, наблюдавшая за столкновением из окна, вскрикнула и попятилась.

Она тяжело опустилась на пол и привалилась к стене, все еще прижимая к себе порванную шаль. Она смотрела расширенными от ужаса глазами, во рту пересохло и появился неприятный привкус. Медленно расправив шаль, она положила ее на пол рядом с собой.

Две половины. Вот оно, будущее Индостана, внезапно поняла Зейнаб. А ведь в той толпе были женщины, были дети, там могли оказаться ее муж, дочь. Убийства и поджоги теперь случались и средь бела дня. Так или иначе, но судьба каждого отныне была связана с судьбой родной земли. Сидя на полу, Зейнаб услышала, как к месту происшествия примчалась полиция. Толпа схлынула к Делийским воротам, безжизненное тело осталось лежать в луже крови. В тот день Зейнаб зареклась: что бы там муж ни говорил, какое бы свободное воспитание Фирдаус ни получила, встречаться с этим индусом она больше не будет.

Если уж рвется, ровного края не жди.

А на другом конце Старого города, в той его части, где находился рынок Анаркали, над магазином иттаров повисла плотная завеса сандалового аромата. Процесс перегонки эфирного масла длился вот уже который день; Самир чувствовал, как жар от нагретых медных чанов собирался бисеринками пота по всему телу. Теперь всякий раз, как он чувствовал запах сандала, тут же представлял бабушку – красивую женщину, от которой веяло сандаловым ароматом, – хотя ему и не довелось ее знать. В течение дня, когда случались передышки между напряженной работой, он все размышлял о духах с ароматом тулси и сандала, и кое-что пришло ему в голову. Он думал о земле и зелени, вспоминал услышанные истории, в которых было столько нежности.

Самир бросал в огонь коровьи лепешки, когда услышал, как снаружи стала собираться толпа. Обтерев лицо полотенцем, он подошел к краю открытой площадки перегонного цеха и глянул вниз. Рядом возник Усман, заглянул через плечо. Было видно, как группа мужчин в тюрбанах, индусы и сикхи, продираясь через толпу покупателей, стремительно движется в сторону старой части Анаркали.

Как раз