Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

«Вот так я и хотела бы прожить свою жизнь, – порывалась она признаться Самиру, но ей не хватило смелости. – Я хотела бы, чтобы юность моя прошла рядом с тобой, чтобы старость наступила рядом с тобой. Я хотела бы, чтобы жизни наши, твоя и моя, соединились без единого шва, чтобы твои страхи и мечты стали моими, а мои – твоими». Под столиком она нашла его руку и крепко сжала. «Эта тайная любовь, что выросла в нас за годы… Я хочу, чтобы она выстояла во всех испытаниях». Не в силах произнести все это, Фирдаус лишь надеялась, что Самир догадается, прочтет в ее взгляде, поймет, как глубоко он проник в ее сердце.

Все еще не отрывая друг от друга взгляда, они снова принялись за чай с крошечными пирожными, но невысказанная тревога по-прежнему висела в воздухе.

– Слушай, ты не знаешь, что это за раздел такой? – начала Фирдаус, понизив голос до шепота. – В мечети только об этом и разговоров. Начитаются газет, наслушаются радио, а потом собираются и обсуждают. Иногда поздно вечером слышно, как где-то в районе мечети скандируют: «Пакистан зиндабад!» Где будет этот Пакистан и кто будет это решать?

Самир не знал, что ответить, потому что и сам не особенно понимал.

– Мне страшно, Самир. Страшно за страну, за нас. Кому отойдет Лахор: Индии или Пакистану? Они что, разделят город по улицам: одну туда, другую сюда? А как же студенты из колледжей?

Никто ничего не знал, и они замолчали. Наконец Фирдаус спросила:

– Но тебе ведь не придется уезжать? Обещай, что не уедешь.

Самир тяжко вздохнул; он вспомнил Башира-мияна и пророческие слова Муштака-чачи, вспомнил, как несколько месяцев тому назад брата его друга Сундера выпустили из мирзапурской тюрьмы, а когда он вернулся в Лахор, то примкнул к студенческому движению. Может, поначалу он и выступал против британского правления, но теперь точно так же протестовал против создания Пакистана. Впрочем, Самир решил, что сейчас не время пересказывать все это Фирдаус.

Не стал он тревожить ее и своими опасениями насчет будущего; поглаживая руки любимой, он сказал:

– Да разве можно вот так вот взять и уехать? Наши цветочные плантации, наше семейное дело, в конце концов, наша жизнь – все здесь. Ну и пусть страна будет называться иначе, ведь от этого она не перестанет быть нашей, правда? Индостан там или Пакистан… Мы живем в Лахоре, это наша родина, твоя и моя.

Он улыбнулся ей, их пальцы сплелись.

– Все эти годы я жил ради тебя одной, никто не сможет разлучить нас. Но если вдруг такое случится, обещаю тебе, Фирдаус Хан: мы найдем способ вновь соединиться.

Она улыбнулась ему в ответ одними глазами, блестящими, подведенными сурьмой, зелеными, как фисташка, глазами.

На обратном пути из ресторана «Стандарт» Фирдаус решила сесть на велосипед спереди, и теперь руки Самира, державшего руль, обнимали ее. Схватившись за основание руля, она откинулась, положив голову ему на грудь. Когда они ехали по Молл-роуд, солнце стояло еще высоко, и они добрались по извилистым улочкам до Делийских ворот задолго до того, как прозвучал призыв к молитве магриб. Солнце пылало, озаряя небо оттенками розового и оранжевого; Фирдаус показывала ему дорогу к своему дому, и они проехали прямо рядом с Золотой мечетью. Не обращая никакого внимания на осуждающие взгляды прохожих, пара разделилась. Фирдаус, нисколько не утомившись, несмотря на удушающе знойный день, напевая про себя, вошла в дом; там ее встретила мать, она обмахивалась складным веером панкха.

Зейнаб, узнав, что муж не только разрешил дочери выйти из дома без сопровождения, но и позволил гулять в компании этого молодого индуса, ругалась с ним весь день. Еще в январе женский комитет Мусульманской лиги в Исламском колледже обратился к женщинам, которые собирались голосовать на грядущих выборах провинции. Джинна-сахиб призвал мусульманок бороться за создание Пакистана, разъясняя, что ни один народ ничего не достигнет без поддержки его женской части. На том собрании присутствовали женщины из Дабби Базара, а среди них и Зейнаб, которая шла на выборы впервые. И хотя выборы 1946 года Лига проиграет, зажигательные речи женской части Лиги, в особенности директора Исламского колледжа, произвели на Зейнаб впечатление, и она настоятельно советовала дочери выбрать ее себе в качестве наставницы. После собрания сама мысль о Самире стала для Зейнаб противна.

– Ас-салам-алейкум, амми-джан, – весело поздоровалась с матерью Фирдаус.

Зейнаб лишь буркнула в ответ и продолжала обмахиваться веером; дочь с размаху бросилась на низенький топчан подле нее, утонув в нем.

Мечтательным голосом она сказала:

– Что за чудесный день, мама!

– Перестань, Фирдаус, ты уже не маленькая! – бросила мать.

Радостное возбуждение тут же испарилось.

Отложив веер, мать повернулась к дочери и сказала, глядя ей прямо в глаза:

– Говорю тебе, Фирдаус: ничем хорошим эта дружба не кончится. Заклинаю: прислушайся к голосу разума. И помни: ты в неоплатном долгу перед своим отцом.

Повисла напряженная тишина. Наконец Фирдаус встала и ушла к себе в комнату; розовая дупатта волочилась за ней по полу. Войдя в комнату, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной; в уголках ее глаз заблестели слезы. Постояв, она подошла к рабочему столу у окна и выдвинула из-под него внушительных размеров коробку: внутри в несколько рядов находились письма. Любовные письма, которые она получала каждый день. Рядом лежала свернутая гирлянда из жасмина, подаренная много лет назад; из восково-белых цветы стали ломкими, горчичного оттенка, и, как Самир и предсказывал, их цветочный аромат исчез, его вытеснил запах бумаги, лежавшей по соседству. Она провела рукой по этим символам любви, добавив к ним оплетенный золотой филигранью флакон, полученный в подарок.

Задвинув коробку обратно под стол, она легла на кровать, повторяя слова Самира как спасительную молитву. «Все эти годы я жил ради тебя одной». Она повторяла их раз за разом, пока они не заглушили прагматичные рассуждения матери. Фирдаус старалась припомнить каждый миг прошедшего дня, начиная с ветра, развевавшего ее волосы, и кончая прикосновениями Самира. Убаюканная воспоминаниями, она погрузилась в сон вместе с заходящим солнцем.

Самир вел свой велосипед; из переулка, где жила Фирдаус, он свернул на Дабби Базар. Ему вспомнилось, как много лет назад, еще ребенком, он спрашивал у деда, где живут все парфюмеры Лахора, и дед с тех пор нет-нет да и водил его на эту ароматную улицу, пролегавшую рядом с сияющей куполами Золотой мечетью. Поддаваясь искушению вдоволь насладиться благоуханием, он шел мимо лавок, принюхиваясь, и мечтательно улыбался.

– Ойе, Самир? – услышал он вдогонку. – Неужто