Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– Знаешь, я был семилетним мальчишкой, когда отец взял меня с собой в кашмирские горы, и там я впервые столкнулся с дурманящим, сводящим с ума ароматом мускуса кастура. Вот тогда я понял, что в жизни мне предназначено идти дорогой парфюмера. Здесь, в Каннаудже, из поколения в поколение передают искусство приготовления традиционного иттара, и, как бы далеко ты ни ушел, одного дуновения аромата достаточно, чтобы вернуть тебя обратно к истокам. Не забывай об этом. Все, что я знаю, я знаю благодаря отцу и деду. Я рожден, чтобы стать парфюмером, так же как и ты.

Он указал на Вивека, прежде чем продолжить.

– Да, сугандх, ты знаешь это слово – аромат. А тапобхуми – это то самое место, где ищешь просвещения и озарения. Каннаудж – это земля, в которой знают все об ароматах, сюда съезжаются парфюмеры со всего мира.

Кхушбу Лал попросил Мохана передать один из тех куппи размером поменьше, что стояли в углу, и, держа его в руках, продолжал:

– А вот здесь – то самое, чем Каннаудж действительно славится в наши дни. – Откупорив флягу из кожи, он предложил Самиру понюхать.

– Агар замин се кои шаярибанти хо, то вахимиттиитаркикхушбу хей, если бы существовала такая идеальная эссенция, какую можно было бы извлечь из самых недр земли, она напоминала бы по запаху миттииттар.

Кхушбу Лал, необычайно энергичный для своих восьмидесяти пяти лет, вел их узкими улочками древнего города к старой яме с водой, называемой «талаб». Пока они кружили по переулкам, он рассказывал им, что, хотя сейчас осталась всего лишь пара сотен семей, которые продолжают кропотливый труд перегонки традиционным способом, все в Каннаудже так или иначе связаны с парфюмерным делом. Даже вода в городских сточных канавах благоухала, потому что туда сливали остатки того, что производилось в многочисленных перегонных цехах, – об этом Самиру сообщил его нос, когда они проходили мимо.

А яма, служившая когда-то для сбора воды, оказалась высохшей и перекопанной вдоль и поперек. Одно время глина из этой ямы, густо сдобренная минералами и передававшая вкус земли, шла на изготовление горшков. Горы использованных и выброшенных гончарных изделий источали такой аромат, что даже местная домашняя живность приходила в крайнее возбуждение. В преддверии сезона муссонов, когда от земли шел особенно сильный запах, парфюмеры нанимали гончаров, и те лепили и лепили горшки из глины, добытой в таких вот ямах, ставших источником миттииттара, этого изначального, первобытного аромата земли.

Войдя в помещение, где происходила перегонка, Самир как будто перенесся назад в прошлое: Кхушбу Лал и его работники не только сохранили старинные орудия своего ремесла, но и собрали их столько, сколько ни у кого не было. Многочисленные перегонные аппараты, напоминавшие закопченные купола, работали все одновременно – от жара у Самира аж в глазах защипало.

«Видел бы все это Усман!» – подумал Самир.

Сладковатый дым поднимался к небу, в то время как мужчины, действуя так же сноровисто, как Ариф и Джамил, работали с сырьем, извлекая эфирные масла из цветков, трав, древесины и пряностей. Если представить, будто парфюмер выступает в роли рассказчика истории, то в своем рассказе он основывается на тех самых занимательных подробностях, что предлагает ему мастер-перегонщик. И хотя те, кто занят перегонкой, чаще всего остаются в тени, каждый из них владеет только ему одному известными тонкостями ремесла.

В одном углу шел процесс получения миттииттара. Точно так же, как повар, готовящий бирьяни, зачерпывает рис из огромного котла, так и перегонщик загружает лопатой глиняные кругляши и горшки в дегх – дистилляционную установку из меди. Затем заливает в него воду и закрывает крышку, запечатывая установку ароматной сукновальной глиной. Мужчины двигались стремительно, легко поспевая за работающими аппаратами, и Самиру вдруг страсть как захотелось присоединиться к ним, влиться в их команду.

Спустя несколько часов, когда весь аромат из глины был извлечен, мужчинам семьи Видж продемонстрировали чан с разведенной жидкостью землей. Теперь ее распределят по кожаным сосудам куппи и оставят настаиваться, а после разольют по флаконам и разошлют для продажи во все уголки страны. И как знать, может, морозным зимним днем или днем знойным летним кто-нибудь откупорит флакон с митти и вспомнит, что это за благодать, когда на землю проливается дождь.

Две недели прошли, и вот уже Самир покидал Каннаудж, увозя муссон в кармане.

Пока троица отсутствовала, в политической жизни страны произошли некоторые события: лидеры Конгресса, заключенные в 1942 году в тюрьму в результате провозглашенной кампании «Вон из Индии!», были наконец отпущены на свободу. Однако пока они томились за решеткой, пустоту на политической арене заполнила собой Мусульманская лига. Дискуссии о религиозном самосознании вспыхнули с новой силой, но теперь любое упоминание о независимости сводилось к одному: к идее раздела страны.

В августе 1945 года на японские города Хиросиму и Нагасаки сбросили атомные бомбы; на этом Вторая мировая война закончилась. Индийские солдаты, задействованные в боях на Дальнем Востоке, добрались домой, привезя сувениры, армейские байки и раны, полученные на полях сражений. Лишь один из братьев-сикхов из касты алувалия, живших по соседству с «Видж Бхаваном», вернулся из Бирмы. Сидя у себя на ступеньках крыльца, он показывал Самиру бурый от крови лоскут ткани, которым перевязывал рану младшего брата, оказавшуюся смертельной. Пока они разговаривали, из окна на них смотрел Вивек, и сердце его в который раз сжималось от щемящей тоски.

20. Подарок

В это утро Фирдаус отмыла руки дочиста, избавившись от малейших следов чернил и краски на пальцах и под ногтями. Она перекинула волосы на одну сторону и, как обычно, стала заплетать. Заплетя косу до половины, Фирдаус остановилась. Из зеркала на нее глядела худенькая невзрачная девушка. Белый сальвар-камиз из хлопка, который она выбрала для особого случая, не очень-то шел к ее бледной коже, и она подумала, что, может быть, розовая дупатта спасет положение. Вздохнув, Фирдаус не стала заплетать косу, а распустила волосы: они свободно легли по плечам, обрамляя лицо. «Так лучше, женственнее», – подумала она.

Потом потянулась за бронзовым флаконом с сурьмой, который мать когда-то купила для дочери; она ею почти не пользовалась. Отвинтив крышку, Фирдаус вынула длинную палочку сурамчи для нанесения сурьмы. Приблизив лицо к зеркалу и приоткрыв губы, Фирдаус аккуратно нанесла сурьму на веки. И глаза, обычно светло-фисташковые, с подведенным нижним веком преобразились в