Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Когда Самир наконец добрался туда, где раньше стояли ворота Шах-Алми, он увидел толпу: люди неотрывно смотрели на то место, где когда-то были переулки квартала и где теперь тлели одни головешки. Подъехали пожарные команды: гражданские и два военных расчета, но у них не оказалось воды.

– Ойе, путтар, не ходи! – попытался остановить Самира какой-то мужчина, когда тот направил свой велосипед в сторону пепелища.

– Там все еще полыхает, мундейя, вернись! – крикнул другой.

– Это же парень из семьи Видж! О-кхотейя, Самир, не глупи, погибнешь ведь, – пытался образумить его какой-то торговец из Анаркали. Он было ухватился за его велосипед, но Самир, вовсю давя на педали, промчался мимо. Проехав совсем немного, он отбросил велосипед и побежал сломя голову: рубашка выпросталась из брюк, подтяжки съехали с одного плеча. В отдалении прогремел выстрел, но Самира это не остановило. Улица представляла собой сплошь обугленные остовы, даже на месте сточных канав зияли воронки от взрывов. Пробираясь сквозь плотную завесу густого дыма, он закашлялся.

Добравшись до угла, на котором когда-то стоял их особняк, Самир остановился как вкопанный. Не в силах двинуться, он смотрел на горящие останки дома, смотрел и глазам своим не верил. Полы и стены обрушились, превратившись в груды почерневшего дерева, некоторые доски еще горели. От молельной комнаты не осталось и следа, не было больше ни жасминовых кустов, ни зарослей тулси. Повсюду валялись обломки, и трудно было определить, где что находилось. Где комнаты, кровати с висевшими над ними марлевыми сетками от москитов, резные окна джарокха, лестница? Где кухня? От ароматов, символизировавших собой домашний уют, – хны, сандала, розовой воды, чайной заварки, перца чили – остались одни воспоминания, везде теперь жутко воняло гарью. Ошеломленный Самир озирался вокруг; шагнув, он на что-то наступил, и оно хрустнуло у него под ногой. Что-то стеклянное. Оказалось, половина браслета. Зеленого, в копоти. Он наклонился подобрать его. А семья, где же семья? Он молил бога, надеясь, что они спаслись. И тут обмер: в нос ударил запах горелой плоти.

Упав на четвереньки, с черным от сажи лицом Самир принялся руками разгребать мусор, силясь отодвинуть большие каменные плиты. Остатки дома еще догорали, и пекло нещадно. Он долго, казалось, целую вечность, пытался поднять потемневший от огня камень, но все впустую. Никто посреди этого ада не выжил. В нескольких улицах от Самира ухнула бомба, и тут он пришел в себя.

Собрав то немногое, что попалось ему на глаза, – сломанный браслет матери, обгоревшую, вероятно, дедову книгу, обломок украшенных резьбой балконных перил, – он сложил все это, порядком закопченное, в кучку. Привалившись спиной к полуразрушенной стене, крепко зажмурил глаза, надеясь очнуться, стряхнуть с себя этот кошмарный морок. Прождав так несколько минут, открыл глаза, но ничего не изменилось. Итак, все погибли, и лишь он чудом остался жив. И чувство было такое, словно он вобрал в себя весь мир, вес которого, многократно умножившись, давил теперь на него изнутри. Его руки бессильно повисли, ноги будто налились свинцом, губы запеклись, лицо покрывала сажа. Но, как ни странно, Самир не испытывал гнева, руки не сжимались сами собой в кулаки в порыве бессильной ярости. Было только замешательство, непонимание и вопросы, много вопросов. «Что произошло? – шептал он едва слышно, обращаясь к медленно струившемуся дымку. – Что здесь произошло? Как это случилось? Кто это сотворил?» Внезапно его сердце забилось сильнее: «А где в это время был я?» Он проклинал Притхви и собрание на Молл-роуд, раздел страны и политику, Неру, Джинну, Ганди и Маунтбеттена. «Если бы я только был здесь, если бы я был здесь, – твердил он самому себе, – я бы спас их, я бы их вытащил».

Вдали возник шум: приближались люди, техника. Он снова закрыл глаза и на краткий миг перенесся во времени: несколько лет назад, когда стояла жара, они всей семьей вынесли свои матрасы на крышу. Уютно устроившись под открытым небом с сияющей луной, вертя в руках душистый цветок, Самир слушал деда – тот рассказывал ему сказки. И теперь, обнимая опаленную огнем книгу, точно сокровище, Самир спросил: «Даду, помнишь, что ты тогда сказал? Ты сказал: что бы ни происходило в мире, этот особняк – наше убежище. Наш дом. Помнишь, даду? А что теперь? Куда мне податься?»

Самир просидел без движения несколько часов. Наконец ночной сумрак рассеялся, забрезжил рассвет. Утром явились наряды полицейских, военные, прибыли представители местной администрации оценить причиненный ущерб. Но никто не заметил живое, дышащее существо, распластавшееся на куче мусора. И только когда раздались пронзительные выкрики толпы, настойчиво скандировавшей «Аллаху акбар!» и вслед за тем «Пакистан зиндабад!», Самир разлепил глаза.

У него мелькнула мысль: может, принести себя в жертву этим приверженцам Лиги? А иначе как жить дальше, если он никогда уже не увидит, как мать разрисовывает руки хной, как отец застегивает пуговицы на жилетке, надетой поверх курты, как дед вытаскивает из старого гроссбуха на свет божий засушенную розу? А дядя, его величайший учитель… Никогда уже он не задаст дяде вопрос, ничему у него не научится, не увидит, как тот оживляет, как по волшебству, незримый мир запахов. Зачем тогда жить? Чувство вины переполняло его, как вдруг сердце екнуло.

Он должен найти ее.

24. Человек, который лишился своей тени

Самир вскочил и побежал по улице Шах-Алми Базар, мимо школы Ранг-Махал, в сторону Кашмири Базара. Фирдаус! Точно, вот ради кого стоит жить! Темная родинка, фисташковые глаза, аромат роз и чернил. У Золотой мечети он свернул, спеша к ее дому. «Она должна узнать, – твердил он себе, – должна узнать, что произошло».

Очутившись перед дверью, он отбросил всякие приличия и заколотил что было силы. И стал ждать. Смахивая пыль с лица, заметил на руке следы крови – со лба стекала струйка – и манжетом вытер ее. Когда дверь наконец отворилась, через порог шагнул Алтаф, с головы до ног облаченный в черное.

– Устад-сахиб! – Самир бросился к нему и обнял, радуясь знакомому лицу. – Наш дом, устад-сахиб… наша мохалла… огонь… страшный огонь… – его голос пресекся. – Все кончено, все… все погибли. – Слезы текли у него по щекам и попадали в рот, когда он открывал его, судорожно хватая воздух.

Алтаф, сделав над собой усилие, оторвал ученика от себя.

– Кхудакиси аур ко эйсе дин кабхи на дикхайе, не приведи Господь кому пережить такое. – Он в самом деле