Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– А Фирдаус? – забеспокоился Самир, заглядывая каллиграфу через плечо, туда, где в темноте коридора лестница вела наверх. – Как она? Во тхик хей? С ней все хорошо? – Он задрал голову вверх, к окну.

– У нас все в порядке, – ответил Алтаф и мрачно продолжил: – но увидеться с ней ты не можешь.

Молодой парфюмер смотрел на своего давнего учителя и не понимал его.

– Ты – индус, Самир-бета, – голос Алтафа прозвучал твердо, – а мы – мусульмане.

Он назвал его «бета». То есть «сын». Вот только теперь это слово ничего не значило.

– Посмотри, что творится вокруг. Это больше не твоя земля, здесь ничего твоего не осталось. Ты должен уехать из Лахора.

Перед Самиром был совсем не тот Алтаф Хан, кто учил их с Фирдаус выводить затейливые письмена, не тот, кто поощрял в нем, Самире, интерес к бумаге и коже, к их запахам. В тот день Алтаф Хан был мусульманином, а Самир Видж – индусом, и порог дома семьи Хан стал непреодолимой границей.

В отчаянии Самир перевел взгляд на окно. Оно было задернуто шторой. Подняв лицо к небу и закрыв глаза, он решил довериться самому ценному, что у него было, – своему чутью. Как можно глубже вдохнув – ребра выдались, живот сильно впал, едва не прилипая к спине, – он прислушался к запахам: курта Алтафа, сбрызнутая эссенцией уда, древесина оконной рамы с осевшими на нее частичками пепла… Нюхая самым нутром, Самир оставил без внимания запах яиц на сковороде, аромат заваренного чая и зеленых коробочек душистого кардамона, миновал дальние углы комнат со скопившимися в них, как в карманах, запахами, стремясь к возлюбленной. Отбрасывая все чуждое, он искал лишь аромат розы, апельсиновых корок на молоке и чернил. Нос подсказывал ему, что она где-то поблизости.

– Фирдаус! – в отчаянии выкрикнул он. – Фирдаус! – прокричал он уже громче, но она не показалась.

И все же она была там – он уловил ее запах. Она стояла за шторой, их разделяла лишь тонкая ткань. К окнам соседних домов прильнули: закутанные женщины наблюдали за происходящим. Бродившие возле Золотой мечети уличные торговцы с любопытством повернули головы в сторону дома каллиграфа.

– Фирдаус, – позвал он уже мягче. – Фирдаус? – еще тише, голосом, полным любви и страдания. – Фирдаус. – Хранителю рая уже нечего было терять, и, упав на колени, он прошептал в последний раз: – Фирдаус…

На мгновение все словно застыли. Алтаф стоял не шелохнувшись, хотя ему нестерпимо хотелось нагнуться к Самиру и поднять его. Зейнаб замерла возле двери в комнату дочери. Фирдаус же сделала шаг. Занавеска дрогнула, и она показалась в окне: Самир, еще с закрытыми глазами, наконец почувствовал запах своей возлюбленной. Однако фисташково-зеленые глаза девушки потускнели, и впервые Самир различил, как к хорошо знакомому запаху примешалось что-то незнакомое.

Слезы. Они катились из ее глаз, горьковато-соленые, смешиваясь со слюной и еще чем-то едким, и капали, исчезая в складках дупатты. Самир позабыл о разделявшем их расстоянии, о царящем вокруг ужасе, об обидных словах ее отца, он закрылся от всего мира, для него существовал только запах Фирдаус. Тот самый, который открылся ему в магазине иттаров, который за многие годы Самир успел выучить наизусть. Он сосредоточился на нем: будто знакомился впервые, будто прощался навсегда. Фирдаус и роза, Фирдаус и нутовая мука, Фирдаус и необычные нотки ванили с привкусом дымка. Это она, его Фирдаус. И когда он наконец открыл глаза, то увидел ее – краше, чем когда-либо, с родинкой на подбородке, в темных глубинах которой его так и тянуло утонуть.

Фирдаус хорошо подумала, прежде чем сказать то, что она сказала: жестокие слова матери не выходили у нее из головы, кружась, точно пыльная буря летом. «Ты в неоплатном долгу перед своим отцом», – предупредила она. Так ли это, спрашивала себя Фирдаус, и почему ее хрупкий мирок теперь рушится? Что такого ужасного в том, чтобы выйти замуж по любви? Она всегда была образцовой дочерью – скромной, послушной, трудолюбивой, всегда вела себя достойно. И ее единственная ошибка в том, что она полюбила юношу, который исповедовал индуизм.

«Но как можно оставить его? – укоряла она саму себя. – Он потерял все, а теперь теряет и меня?» Слезы брызнули сами собой, и она вытерла их концами дупатты. Ей вспомнилось детство. Отец спорил с матерью, он настаивал на том, чтобы дочь получила образование, стала женщиной независимой. Достойной его наследницей. Тогда Фирдаус не догадывалась, что это было и даром, и жертвой одновременно, теперь же поняла, что2 именно отдала взамен, когда впервые взяла в руки калам: свою свободу.

С тех пор будут в ее жизни и занятия историей, и чтение книг, и увлечение поэзией, но не будет ни свободы, ни любви. И изменившимся голосом она произнесла:

– Чале джао, Самир, ты должен уйти. Абба-джан прав.

Самир слушал ее и ничего не понимал, он ушам своим не верил. Не в силах двинуться, он так и стоял на коленях. Прошло несколько минут; наконец он встал и уже повернулся, собираясь уходить. Алтаф с тяжелым сердцем затворял деревянную дверь, когда Самир позвал его и передал свое последнее письмо к Фирдаус.

Тут словно дар с небес на него опустилась коричневая дупатта, вся в слезах Фирдаус, пропитанная знакомым ему запахом. «Это не то, чего ты хочешь, – будто бы говорил ее жест, – но это все, что я могу дать». Самир обернулся и увидел Фирдаус – десять лет он любил ее, десять лет он прожил в раю. Худенькая, с трогательно выпиравшими ключицами, заплаканная девушка. Она казалась такой беспомощной, и вид ничем не покрытых, растрепанных волос сулил беду.

Самир молчал, но его глаза говорили красноречивей слов. Он безмолвно умолял Фирдаус быть смелой, воспротивиться семье и отвоевать свое счастье, которое останется с ней на всю жизнь. Но он хотел слишком многого, он просил невозможного. В тот день двое сердец раскололись, как раскололась на части разделенная страна.

И все же частичка его останется с той, кого он любил, а она даже не будет догадываться, чем владеет. Потом уже, спустя много лет, в один прекрасный день эта частичка нежно коснется ее кожи, словно иттар, и перетечет в ее воспоминания, будто всегда была там.

Утро было в самом разгаре, солнце следовало за Самиром, который плелся, едва переставляя ноги, к магазину иттаров, в надежде, что хотя бы тот остался в целости и