Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

совершая намаз, прерывался среди молитвы и посматривал в их сторону. Самир сложил из бумаги кораблик и подвинул его к Фирдаус; та лишь досадливо прищелкнула языком, давая понять, что занята. Но Самир, вовсю улыбаясь, продолжал смотреть на нее, не отрывая глаз, и она вынуждена была ответить ему. Поправив дупатту и заведя ее края за уши, она шепотом велела ему прекратить. Но не удержалась и тоже расплылась в улыбке.

Самир же с невозмутимым видом взялся за лугат. Поначалу он лишь делал вид, что читает, но, начав листать страницы, незаметно для себя увлекся. Буквы английского алфавита, A, B, C, D, E, F, здорово отличались от букв алфавита урду, алиф, бе, пе, те, се, которые он выучил еще в детстве. Слова были написаны на урду, и рядом передавалось их звучание на английском вместе со значением. Ада – изящество. Бе-сабр – не имеющий терпения. Чупке-чупке – украдкой. Дил-е-надан – простодушный. Эхсас – чувство. Словарь будто был написан на языке страсти и желания. Бросив взгляд на Фирдаус, Самир увидел, что она снова погрузилась в работу: старательно, с нажимом вела бамбуковой палочкой по бумаге, и та издавала глухой скрип. Закончив каждую строку, Фирдаус слегка дула на лист, чтобы чернила быстрее высохли, и, отодвинувшись, смотрела со стороны: хорошо или нет. Тем временем Самир дошел до страницы с буквой F: он пробежал глазами список слов.

– Фархат, – прошептал он. Восторг.

– Фида, – продолжал Самир вслух, идя по списку. Проникнутый благоговением.

Сидевшая на другом конце комнаты Фирдаус оставила его слова без внимания.

– Фирак, – сказал он. Расставание.

Тут ее калам замер.

Следующее слово потребовало от Самира решимости.

– Фирдаус, – провозгласил он. Рай. И глянул на ту, чье имя звучит так же.

Наконец она посмотрела на него, пытаясь скрыть вспыхнувшую в фисташково-зеленых глазах радость.

– Газель. – Как только он произнес это слово, обозначавшее лирическое стихотворение, тут же представил деда – как тот мурлычет что-то себе под нос.

– Гулаб. – Роза. И как будто оказался посреди пропитанного ароматами перегонного цеха.

– Харир. – Шелк. Давно позабытое семейное ремесло.

– Харф. – Буква алфавита. Короткое, с острыми углами слово.

– Илм. – Знание. То, к чему юный парфюмер должен стремиться изо дня в день.

– Инкар. – Отклонение, отказ. Слово, разбивающее сердце.

– Иджазат. – Разрешение. Пересечь невидимую границу, проходящую через класс.

– Ирада. – Намерение. Кажется, что ни слово, то про него.

В этот момент, к немалому удивлению Самира, Фирдаус отложила в сторону стопку жесткой бумаги атлик, калам и, потянувшись туда, где лежали вещи отца, взяла второй экземпляр лугата.

– Ишрат, – прошептала она. Счастье. Девятилетняя девочка и десятилетний мальчик в парфюмерном магазине.

Самир ушам своим не поверил, он в изумлении уставился на нее, сидевшую в нише на ковре.

– Джан, – необычайно осмелев, она продолжала идти по алфавиту, добравшись до следующей буквы. Жизнь.

Самир все молчал, и Фирдаус повторила: «Джан?»

Взъерошив пятерней аккуратно зачесанные волосы, он несмело улыбнулся.

– Джан-пехчан? – вопросительно произнес он. Встреча.

– Джасуси? – прозвучал игривый ответ. Слежка.

Он засмеялся и тряхнул головой. Как же переменился вечер!

– Джаннат. – Самир прочел вслух второе значение ее имени. Небеса.

– Джхалак, – поддразнила она. Быстрый взгляд.

– Джурм? – спросил он. Преступление.

– Джунун, – прочитала она, заканчивая букву. Безумие, сумасшествие.

– Кхвайш, – признал он. Желание.

– Кхамоши, – тихо ответила она. Молчание.

Невинная игра быстро перешла в разговор двух сердец.

– Кхазин. – Самир дошел до того самого слова, которым однажды, когда они были в перегонном цехе, Усман торжественно наделил его. Хранитель, страж.

Фирдаус помолчала, словно раздумывая. Прикусив нижнюю губу, она закрылась шарфом – выглядывали одни только взволнованные фисташково-зеленые глаза.

– Кхазин, – повторила она. – Кхазин-е-фирдаус.

Хранитель рая.

16. Индостан для всех индостанцев

Осенью 1943 года, по прошествии шести лет ученичества – Самиру исполнилось шестнадцать, – Вивек выделил племяннику рабочее место в лаборатории: небольшой стол и выдвижной ящик с замком. Парфюмерный орган у них будет один на двоих, пока Самир не составит собственный атлас запахов. Долгое время они трудились вместе: применяя свои неординарные способности на практике, составляли из обычных ароматов необычные сочетания. Они нюхали мускусы: одни напоминали запах детской кожи, другие отдавали животным духом, грушей, свеклой; цветочные ароматы навевали образы океана; кедровое дерево было схоже с запахом карандашной стружки и кожи; лабданум вызывал необычные ассоциации с натертой воском древесиной. Они нюхали и нюхали, ненасытные до запахов, удовлетворяя свои непомерные аппетиты. И в то время, как Вивек создавал множество миров, Самир отдал всего себя одним-единственным духам – для возлюбленной, взяв в качестве ноты сердца туберозу.

Примерно тогда же он, молодой парфюмер, сопровождал как-то раз деда на рынок Анаркали; случай был особый. Дхани Раму Бхалле, владельцу фирмы «Бхалла шу Ко», стукнуло семьдесят пять, и он пригласил своих давних друзей отпраздновать это знаменательное событие. Дед и внук прибыли к обувному магазину, где их встретила непомерно огромная пешаварская сандалия, свисавшая с фасада. Магазин предполагалось закрыть на весь день, дабы никто не помешал Бхалле-сахибу и его гостям праздновать.

Вместе с дедом были приглашены кондитеры Кундан Лал и Бхагван Дас из касты халваи; Шейх Инаятулла, державший лавку с тканями; Нарендар Сингх, издатель пенджабской малотиражки; Чунни Рам, владелец скобяной лавки; Дхуни Чанд, мануфактурщик и, наконец, Муштак Алам, к которому перешли по наследству сыромятня и магазин кож, высоко ценившихся на рынке. Большинству гостей перевалило за шестьдесят и за семьдесят; некоторых, как и Сома Натха, также сопровождали. Из всей компании семья Видж поддерживала самые близкие отношения с Муштаком Аламом – еще отец Сома Натха оказал неоценимую услугу его семье, начинавшей свое дело на рынке, где когда-то торговали в основном индусы и сикхи, – и ласково, по-свойски звала его «чача».

Утро протекало как обычно: словно водный поток бежал привычным руслом. Вспоминали легенды о шахзаде Салиме и его возлюбленной Анаркали, затем появились листки со сказаниями кисса и стихами, из тех, что продаются на рынке по дешевке, после перешли к сказкам о сахибах и госпожах, разъезжающих повсюду с носильщиками, которые несут их поклажу и услужливо распахивают перед ними двери.

Инаятулла-сахиб, пожалуй, самый старший в компании, с огромным тюрбаном и длинной жесткой бородой, воздел немощные руки, призывая всех к вниманию. Его слабый и тонкий, словно лист бумаги, голос прозвучал как шепот:

– Йад хей, йара, а помните то время, когда машин на улицах Анаркали не было и в помине? Вот уж никогда не думал, что на своем веку доведется увидеть автомобиль. Теперь они повсюду!

Он засмеялся и обернулся к Самиру:

– Раньше ведь на чем ездили: на тангах, экках, тум-тумах,