Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

мусульмане, сикхи, джайны, парсы, христиане… все мы, сколько себя помню, жили в этом городе бок о бок. С чего вдруг сейчас все переменится? Вспомни, ведь в наш магазин кто только не заглядывает. И разве нам есть дело до того, какому богу они молятся? Чушь какая-то! Представь себе: розовое масло только для индусов, календула исключительно для мусульман, а жасмин – для сикхов… Разве мы когда-нибудь так поступали, соча хей кабхи мазхаб ке баре мейн? Ничего, в конце концов все уляжется. Поверь мне. Лахор – наш дом.

Он говорил с такой убежденностью, что ей ничего не оставалось, как только согласно кивнуть.

– Да, конечно, ты прав. – Она вздохнула, крепче сжав руки мужа. – Просто… сама не знаю, почему… но когда баба сказал о предостережении своего друга… все мои мысли были только об одном: ведь Самир каждую неделю ходит в район Делийских ворот, к этой мечети, на ту самую территорию, ходит совершенно один. Знаешь… мне так стыдно за те свои мысли. Конечно, ты прав: Лахор наш дом. Здесь мы родились и выросли.

– Савитри, устад-сахиб человек хороший, без предрассудков. Под его присмотром ничего с Самиром не случится. Ты ведь знаешь, устад-сахиб относится к нашему мальчику как к собственному сыну. Но так и быть, ради твоего спокойствия мы с братом поговорим с ним. Может, он знает обо всем этом больше…

– Вот и хорошо, – согласилась она и потянулась, чтобы потушить масляную лампу, стоявшую на прикроватной тумбочке.

Поцеловав ее в лоб, Мохан повернулся на другую сторону и, поджав под себя ноги, заснул.

Савитри пролежала без сна не меньше часа, дожидаясь, чтобы муж наверняка уснул; только тогда она вылезла из кровати и на цыпочках пробралась к деревянному сундуку возле окна. Взяв дупатту из толстой ткани, она собрала все ценные украшения, которые накопились у нее за годы, и завязала их – пусть все будут в одном месте. Она искренне надеялась, что муж окажется прав, но нужно быть ко всему готовыми. На всякий случай.

Тем временем этажом выше Вивек, облокотившись о подоконник, курил сигарету, хотя ему и казалось, что эту привычку он оставил вместе с войной. Приглушенно, на самой малой громкости, работал приемник; музыкальная заставка Всеиндийского радио его успокаивала. Однако днем он переключался на новостную службу «Би-би-си», которая недавно начала вещание в Индии, а иногда, если ему случалось чуть сдвинуть антенну, ловил немецкую волну. Нахватавшись в свое время слов и фраз из французского, он пытался разобрать в этом потоке хоть что-то, отдаленно напоминавшее этот язык, но ничего похожего его ухо не улавливало. Он и сам не знал, какого рода новости ожидает услышать о тех, кто сражается там, за черными водами, но надеялся, что им, вновь попавшим на войну, не имевшую к ним никакого отношения, все же повезет больше, чем ему.

Вивек вытащил спрятанную под подушкой выцветшую коричневатую фотографию с изображением пары и пристально вгляделся в лицо женщины. Такой она и осталась у него в памяти: большие выразительные глаза, как у лани, юная улыбка, простенькое белое платьице. «Да не доведется никому пережить утраты, которые выпали на мою долю, – сказал он, обращаясь к безжизненному образу. – Страдания да минуют их».

Вивек сунул фотографию обратно и под работающее радио заснул.

А в комнате по соседству Самир лежал без сна. Сегодня ему впервые пришла в голову мысль о том, что они с Фирдаус принадлежат к разным религиям, и он задумался: чем это для них может обернуться? Но чувство его к ней нисколько не ослабло, и он решил, что все это ерунда. Прошло два года с момента их первой встречи, за это время детское любопытство с его стороны переросло в нежное чувство, которое уже нельзя было скрыть. Давно, еще когда они вместе надписывали этикетки здесь, в магазине иттаров, Самир разглядел другую Фирдаус: веселую, беззаботную девочку. В классе же она хранила печальное молчание. Иной раз, когда он закрывал глаза и сосредоточивался, ему удавалось вспомнить ее в тот день: плавная линия губ в улыбке и блеск зеленых глаз в неярком свете дня, когда поливал муссонный дождь.

С того самого дня они стали здороваться друг с другом в присутствии устада и прочих учеников. Но только во время перерывов на молитву, когда их оставляли под нестрогим надзором старого каллиграфа, Фирдаус отваживалась рисовать Самира. Поначалу он даже не замечал этого, просто Фирдаус время от времени просила его сидеть смирно, не шевелить рукой, сохраняя позу. Она не объясняла, зачем рисует; может, так она запоминала его черты, как он запоминал ее запах. Но несмотря на то, что они стали ближе друг к другу, Самир так и не набрался смелости признаться ей в своих чувствах.

И вот через неделю он, улучив момент, заговорил об этом со своим другом. Притхви, высокий, хорошо одетый парень с темно-карими глазами, пользовался успехом у девочек из соседней школы, и Самир был уверен, что друг даст ему дельный совет. Тот поначалу все дразнил Самира, в шутку поигрывая бровями, но мало-помалу сменил тон на серьезный.

Облокотясь о стойку, куда они поставили свои велосипеды, он сказал:

– А ты напиши ей письмо. Помнишь Девдаса? Как он из Калькутты написал Парвати?

– Так ведь Девдас написал, что они останутся только друзьями! – возразил Самир, вспоминая сюжет фильма 1935 года.

– Ну так в письме Самира к Фирдаус будет совсем другое. – Притхви подмигнул, снова заиграв бровями.

Самир тогда лишь отмахнулся от приятеля, но мысль крепко засела в голову. И в ту ночь, обмакнув калам в чернильницу, он, тщательно подбирая слова, доверил свои чувства листу бумаги. Закончив, он свернул его вчетверо, получился маленький квадрат. Сунув квадратик под подушку, он в темноте уже прошептал:

Тумхарийадкикаштиисдилкидария мейн дуб гайи хей.

Бумажный кораблик воспоминаний о тебе скрылся в водах моего сердца[77].

На следующий день Самир немало удивился: оказалось, отец и дядя тоже собираются пойти с ним. И хотя его тайная записка к Фирдаус была надежно спрятана в кармане брюк, в присутствии отца и дяди ему стало немного не по себе. Обычно он добирался на занятия на велосипеде, но, когда к нему присоединились Мохан и Вивек, пришлось сесть возле ворот Лохари в тангу. Самир все тревожился, что у него отберут записку, и всю дорогу ехал с левой рукой в кармане.

Войдя в класс, Самир поздоровался с устадом и занял свое обычное место на другой стороне ковра напротив