Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

поляки! Юлил перед самозванцем, потому как за ним была сила – казаки! Без хребта князь! Но хитер! Все таковы Голицыны. А книг премудрых много имеет. Из-за книг и терпел я два года князя. По уму, казаки, на Руси сейчас всего два князя. Один мой внучок – Сенька. Он до сих пор у Голицына состоит писарем и казначеем. А второй князь – Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиевского монастыря. Он мой приятель добрый. Поди, уж помер. Впервые он правильно сказал, что было причиной бед при смуте: «Всего мира безумное молчание!» Молчание перед неправдой! На троне самозванец, а все молчали! Творилось зло от имени бога и народа, а все молчали! И сейчас кто правит Русью? Престарелый патриарх Филарет. У него язык заплетается от немощности! Он проповедь не может прочитать без бумажки! А все молчат!..

Ермошка лежал у костра на одной кошме с Бориской и Прокопом Телегиным. Они пытались слушать премудрого Охрима, но их сморило от усталости. Уснули, запосвистывали носами. Здоровые казаки вырастут! А Прокопка в отца богатырем вымахает. Вот какие ручищи – переломят весло. Наливаются силищей отроки. Воями будут могутными. Разве можно одолеть Русь, когда в ней такая буйная казачья поросль?

Илья Коровин накрыл мальчишек тулупом бараньим. По ночам падал часто иней. Может простуда обернуться кровохарканьем. А юнцы глупы, не умеют себя уберечь. Каждый день лезут в воду купаться. Неможно купаться после Ильина дня. Болячки вылезут на коже, чирьяки. Дни теплые обманчивы. За холодную ночь вода становится остудной. Спите, казаки, на здоровье! Растите богатырями! Побейте врагов земли русской!

И слетели с неба синие сны. И слетели с неба красные сны. И слетели с неба черные сны. Кому какой достался – одному богу известно. Но Ермошке снова, в седьмой раз, привиделся все тот же дивный сон. Это сновидение потрясало его. Иногда оно прерывалось.

Он поднимал голову, таращил глаза, вновь засыпал крепко. И опять являлось счастье с разумным продолжением. Ермошка никогда и никому не рассказывал о своем необыкновенном сне. Он наслаждался им утайно. Закрывал днем глаза, вспоминал, ощущал радость. Нельзя сказать, что сновидение всегда и во всех подробностях было одинаковым. Даже наоборот: картины и события менялись. Менялись люди. Но главное – начало никогда не отличалось. Ермошка взмахивал руками, отрывался от земли и взлетал!

В первом сне он летал трусовато, не выше крыш. Это было давно, еще при матери.

– Ты растешь, значит! – улыбнулась мать.

Во втором сне Ермошка перелетел через реку, видел под собой табун, лес, ордынское войско. Рядом орлы парили. Жаворонок заливался колокольчиком. Из горы какой-то вырывался огонь. Увидел на небе золотые узорчатые ворота. Обрадовался – рай! Открыл калитку, заглянул из любопытства. А там – пусто! Сидит на скамейке привратник, дремлет.

– Здравствуй, дедушка! – ласково произносит Ермошка.

– Проходи, шынок! – обрадовался дед.

– А где народ, люди?

– В аду, шынок!

– За что?

– За грехи тяжкие, шынок.

– Как же вы узнали про их грехи, дедушка?

– А мы их на дыбе пытали, шынок. Шами шожнались!

Больше не заглядывал в рай с тех пор Ермошка, да и ворот не видел, перенесли их, должно быть, в другое место. Не земля, не голубое небо было интересным… радостно летать было! И никто, наверное, не ощущал с такой остротой сладостно-боязливое, великое и ликующее чувство полета. Прохладный ветер омывает лицо, грудь переполняется легкостью и весельем. Иногда полет переходил вдруг в стремительное падение. Руки трепыхались, ужасом пронзало до холода. Но в самое последнее мгновение возвращалась летучесть, крылатость.

И в этот вечер Ермошка взмахнул руками, взлетел над кузней. Олеська пальчиками поиграла: мол, прощай, мой любимый! Дуня побежала, руками задергала, запрыгала, будто курица. Хотела взлететь Дуняша. Подскочила она и упала больно, заплакала горько. Знахарка мимо Дуни на свинье проехала. В руках ступа с пестиком. Траву толчет, готовит зелье. Нос крючком, как у ведьмы. Глаза злые. Нечай с отважными хлопцами в челны сел и к морю поплыл хищно. Ермошке все видно сверху. Кланька динар сует знахарке за зелье, дабы присушить казака Нечая. Зойка Поганкина лобызает шинкаря Соломона. Не зазря прозвали ее Поганкиной! Все замечает Ермошка. Силантий Собакин крадется к Палашке – жене своего старшего сына. Тихон Суедов боится своего рослого женатого, живущего отдельно обалдуя. Вот он, Тихон, в огороде, яму выкопал, укрывает клад. А сын в крапиве лежит, подсматривает. Насима, замученная пытками, ожила. Ходит по станице. Схватила она маленького Гриньку и бросилась в степь. Аксинья мученицу настигает, хватает за волосы. А Гринька степь поджигает. Меркульев совсем из ума выжил: вздернул на дыбу слепого гусляра, ребра ему выламывает кузнечными клещами. Соломон блюдо золотое похитил с дувана. Убегает с ним в Турцию. Молнии над его головой сверкают, а он блюдом прикрывается. Груньку Коровину – девчонку рыжеголовую – мать посылает мыть пол в избе у Хорунжего. А Груня рада! Хорунжего полюбила она по-девчоночьи. Гришка Злыдень могилу Сары раскопал, ищет самоцветы. И все это безобразие завершает Глашка – ордынка малолетняя. Она сидит в зарослях конопли и бзники, показывает миру желтую задницу.

– Глашка, прекрати охальство! – прикрикнул на нее с неба Ермошка.

Девчонка застеснялась, вскочила, выбежала из конопли. И сразу выросла. И платье на ней белое, как у невесты. А лицо нежное, красивое. Глаза карие, раскосые, мерцают волшебно под ресницами. Сапожки на ней серебром шиты. Коса черная ниже пояса. Протягивает Глаша ладони к небу, к Ермошке. И на правой, и на левой ладошке по кольцу обручальному. Подлетела знахаркина ворона к ордынке-раскрасавице, схватила клювом кольцо с левой руки. Замахала птица радостно крыльями, к Ермошке летит.

– Ермошка, бери перстень! – крикнула ворона. Кольцо выпало из клюва, блеснуло, утонуло в речке!

– Что ты, дура, натворила? – рассердился Ермошка.

– Прости! Прости! – заизвинялась виновато каркунья.

– Не прощу! Ныряй за кольцом в речку!

– Ермоша, вороны не умеют нырять. Вороны умеют летать и развлекательно разговаривать.

– Я тебе выщиплю хвост, чертовка! Я тебе голову оторву! – замахал руками Ермошка, подпорхнув к вороне.

Но птица увернулась, метнулась в сторону. Поймать ее было невозможно. Она то пряталась за облачко, то взмывала вверх, то кружилась дразнительно рядом.

– Не гоняйся за вороной! – взмолилась Глаша.

Она даже не сказала этого, а подумала так. Но Ермошка услышал голос. Слова сами прозвучали, сами взлетели в небо. Они пронзили душу глубоким смыслом. Они были оборотнями.

– Не гоняйся за вороной! – рыдала Дуняша, показывая пальцем на сестру.

– Не гоняйся за вороной! – вырывал, клещами ребра у слепого гусляра Меркульев.

– Не гоняйся за вороной! – взывала тоненько Кланька уходящему в море Нечаю.

– Не гоняйся за вороной! – грозил Тихон Суедов сыну, закопав клад в огороде.

– Не гоняйся за вороной! – бросил крест в лужу пьяный Овсей.

– Не гоняйся за вороной! – шептала Фарида, обнимая Соломона.

– Не гоняйся за вороной! – шипела знахарка, несясь галопом на огромной пятнистой свинье.

– Не гоняйся за вороной! – надрывался кузнец